Глаза смотрят в стену, но ничего не видят. Райн касается моей руки — но я отдёргиваюсь. Он зовёт меня. Тихо. Несколько раз. Но я не отвечаю. Стук в дверь — звучит, как удар молота. Самый громкий звук в палате.
— Мисс Смит, — нервно произносит детектив, заглядывая в палату. — Я слышал крики… всё в порядке?
Он делает шаг внутрь, скользит взглядом по комнате, будто ищет подтверждение, что угрозы нет. А я срываюсь. Сара — мертва. А у него — рассечённая бровь. Просто царапина. А она… мертва.
— Почему ты не забрал шприц?! — ледяным тоном бросаю я.
— Какой шприц?.. — он морщится, явно не понимая.
— Игрушечный, блять! Из коробочки, где кладут пластиковый стетоскоп и пинцет! — выкрикиваю, голос хлещет, как плеть.
Он бросает быстрый взгляд на Райана, затем снова — на меня. Молчит.
— У Барда в кармане был шприц. С антидотом, ― цедю я сквозь зубы.
— Я… я не знал…
— А я кричала! — срываюсь ещё громче. — Я орала, чтобы ты забрал его! Но вместо этого ты… ты…
Я захлёбываюсь воздухом, грудь тяжело поднимается. Руки дрожат. Взгляд впивается в детектива, который виновато понурив плечи.
— Мне жаль девочку… — тихо бормочет он.
— А мне жаль… — слова вырываются холодно, ровно, как лезвие, — что я на секунду задумалась о твоих словах — насчёт «неправильности» моих методов. Жаль, что попыталась решить проблему не убивая. Жаль... Жаль, что вместо того, чтобы пристрелить Барда — я поползла к тебе, чтобы освободить. Очень жаль...
Мужчина делает осторожный шаг вперёд.
— Оливия…
— Пошёл вон! — голос хлестает, как удар.
Он замер — как и дыхание у всех в комнате.
— Вон! — прорычала я сквозь зубы.
Райн касается моего плеча — лёгкий, утешающий жест.
— И ты тоже — ВОН! — выбрасываю слова, как пульсирующий заряд.
Дверь распахивается.
— Оливия?! — Саид врывается, глаза в панике.
— ВОН! — кричу, уже не различая лиц. — Все вон. Все. Оставьте меня.
Дверь захлопнулась. Палата — пустая. Никаких голосов. Ни прикосновений. Ни взглядов. Я медленно опускаюсь головой на подушку. Тело дрожит. Сара. Имя звучит внутри, как колокольный удар. Я едва дышу. Лукас. Следом. Точно таким же глухим звоном.
Бах. Бах. Я сжимаюсь в себе, будто могу сложиться в комок и исчезнуть. Одеяло сжимается в пальцах — не потому что холодно, а потому что я больше не знаю, куда деть руки. Их голоса — всплывают. Пугающе ясные.
Сара — тонко, срываясь:
— Дядя Леон… сказал п-позвонить вам…
Лукас — взволнованно, с тем надрывом, которого невозможно забыть:
— Я не хочу… Лива-а…
Имя, которое он произносил — не Оливия. А Лива. Словно только он имел право на эту версию меня. Я прижимаю одеяло к груди, сильно. Хочется спрятаться — не от мира. От себя. Тело всё ещё дрожит. Но уже не от слёз. А от усталости. Голова тяжелеет, веки оседают. Накрывает темнота, и я… засыпаю.
Сначала ничего. Просто глухая пустота. Ни образов, ни звуков. Но потом… Я стою во дворе своего дома. Дома в Мэйвуде. Трава аккуратно подстрижена, но почему-то влажная, словно только что прошёл дождь, хотя небо — идеально голубое.
Все детали — знакомы, но искажены. Дверь слегка приоткрыта, будто кто-то только что вошёл. Но я не двигаюсь. Не потому что не могу — а потому что не знаю, куда и зачем. На качелях — тень. Похожая на Сара.
Я вижу её руки, но лицо скрыто густым светом, как будто его перекрывает само солнце. С левой стороны — вспышка цвета. Лукас. Он рисует на асфальте. Мелом. Кривые буквы. Что-то непонятное, но одно слово читается ясно: "Лива." Я делаю шаг к мальчику. Но голос останавливает меня. Мужской. Глухой. Отцовский.
— Вернулась?!
Я резко поворачиваюсь — но там никого. Только окно, и в нём — отражение меня. Глаза — красные, распухшие от слёз. Бледные, искусаные губи. А взгляд… пустой. Миг... и отражение улыбается. Резко отшатываюсь назад — и врезаюсь в чью-то грудь. Руки обвивают меня. Итан.
— Прости, прости… я не хотел… — он шепчет и тянется к моему лицу.
Губы — горячие, поспешные. Я отталкиваю его резко, шаг в сторону — и попадаю в чужие руки. Бард. Он наклоняет голову набок, глаза горят.