— Глупая… глупая Оливия, — цокает языком, словно насмехаясь.
Я вырываюсь — и ударяюсь о широкую фигуру. Детектив Дэвис. Он держит пистолет. В глазах — только белок. Я делаю шаг назад — и дуло направляется прямо мне в лицо. Даже не успеваю испугаться, как слышу выстрел. Голова мужчины откидывается. На лбу — кровавое пятно. Он падает, словно сломанная марионетка. И тут — руки хватают меня за талию. Прижимают спиной к груди. Райн. Он горячо шепчет на ухо:
— Я никогда тебе не наврежу… Кому угодно — только не тебе.
Я замираю. Пространство вокруг плавится. И вдруг — мы стоим перед домиком у озера. Где было наше свидание. Шашлык. Тепло. Свет. Мужчина всё ещё держит меня. Я моргаю. И сразу — падаю. Холод. Вода обхватывает меня, тянет вниз. Я барахтаюсь, вслепую хватаю воздух — которого нет. Холодно. Тяжёло.
Медленно опускаюсь на дно, как будто сама согласна утонуть. Но едва ноги обретают опору — я тут же отталкиваюсь и рвусь вверх. Лёгкие горят. Голова кружится. Вода везде но я рвусь наружу. И когда, наконец, касаюсь поверхности — раздаётся всплеск. А потом — вдох. Настоящий. Грудь наполняется воздухом.
Я… открываю глаза. Свет больничной палаты — режущий, белый. Одеяло мокрое от пота. Тело дрожит. Голова гудит. Но я… проснулась.
Глава 21. Гондола перевернулась
Два дня спустя.
Дом погружён в полумрак. За окнами морось. На экране телевизора — уже сутки подряд мелькают кадры Сверхъестественного. Пульт лежит рядом, но я его не трогаю. Сцены пролетают одна за другой. Голоса героев переплетаются с моими мыслями.
Дин что-то кричит, Сэм спорит, кровь, демоны, спасение… И всё это как будто отыгрывает мою жизнь, только в параллельном мире. Там, где кто-то успевает. Дин — он всегда идёт первым. В драку, в ад, в невозможное.
Он выбирает боль вместо слабости. Он смеётся, когда ломается. И каждую ночь — он слышит тех, кого не спас. Как и я. Сэм — другой. Он думающий, ищущий смысл, сомневающийся. Он пытается остановить войну словами, даже если знает, что это бесполезно.
Он винит себя — даже когда всё делает правильно. А я… разрываюсь в сравнениях с ними. То ли я — как Дин, убиваю, чтобы защитить. То ли — как Сэм, рыдаю в одиночестве, пытаясь поверить, что это всё ещё не конец. Но они хотя бы есть друг у друга. А у меня — телевизор, отключённый телефон и память, которая, чёрт побери, никогда не выключается.
— Хватит, — внезапно произносит Саид, и экран, на котором Кроули называет Сэма лосем, тухнет.
Я медленно поворачиваю голову, абсолютно уверена в том, что последние пару минут в доме была одна.
— Когда ты пришёл?
— Пять минут назад, — он опускает пакет рядом со мной, — а ещё десять стоял перед воротами и звонил.
— У тебя же есть ключи…
— А у тебя — руки и ноги, чтобы открыть.
— Вообще-то... одна нога ранена.
— Оливия! — резко, почти с надрывом, восклицает крёстный.
Но в голосе — не гнев, а беспокойство. Он достаёт из пакета контейнер с мороженым — фисташковое, моё любимое — и аккуратно вкладывает мне в руки. Холодный пластик касается пальцев, и я замираю. Смотрю на десерт, будто впервые вижу его. Глупо. Тупо. Саид смотрит на меня ровно пять секунд. Выдерживает паузу. А потом резко хлопает ладонью по подлокотнику и как гаркнет:
— Оливия!
Я дёргаюсь.
— Что?..
— Ешь! И выходи из этой депрессии. Ты нам нужна. Ты мне нужна.
Он говорит это быстро, резко, а потом уходит в кухню, оставив меня с мороженым, с чёрным экраном и с этой фразой, которая всё ещё стучит в груди. 'Нужна... Ты мне нужна...'
Но я была бы не я, если бы промолчала:
— Вообще-то, психологи говорят, что для выхода из депрессии требуется от четырёх до восьми недель, а не два дня. И это — только при лёгкой форме. А ещё обязательным условием является отсутствие новых стрессов. А ещё…
— А ещё, — перебивает меня крёстный, стуча чем-то металлическим на кухне, — нужно сменить среду обитания. Так что собирай вещи — через пять часов у тебя вылет.
Пауза. Несколько раз моргаю. Пальцы чуть сжимаются вокруг контейнера. Мороженое тает, а я нет.