— Куда?..
Саид не отвечает сразу. Слышен только звук воды и ритм его шагов. Он возвращается с полотенцем, бросает на спинку дивана. Смотрит прямо.
— Венеция. Город на воде с каналами вместо улиц, с гондолами вместо машин, с уникальной архитектурой эпохи Возрождения и готики, где каждый балкон — как произведение искусства. Мосты — от знаменитого Риальто до крошечных, спрятанных в переулках...
Я иронично приподнимаю брови, вглядываюсь в его руки — пусто.
— Ого, — выдыхаю, чуть склонив голову набок. — Я сначала подумала, читаешь с телефона. Неужели ты всё это запомнил, чтобы так театрально расписать мне прелести… моей ссылки?
Он ухмыляется.
— Это не ссылка. Это город, который выглядит как декорация к сказке.
Я закатываю глаза.
— Та хватит уже, — отмахиваюсь, — тебе совершенно не идёт стиль рассказчика в театре.
Он не обижается. Просто поднимает брови — и с почти военной интонацией произносит:
— Собирай вещи.
Я поджимаю губы, зачерпываю ложкой мороженое — и демонстративно укладываю в рот. Он прищуривается, будто оценивает градус моей молчаливой дерзости. Наклоняется чуть ближе — ровно настолько, чтобы не нарушить границ, но чтобы я почувствовала: он рядом.
— Оливия, что с тобой происходит? — спрашивает спокойно. — Сара напомнила тебе Лукаса?
Я отворачиваюсь от внимательного, слишком прямого взгляда крёстного и молча кладу очередную ложку лакомства в рот. Сладость во рту — как щит. Но щит не спасает.
— Ты не виновата. Ни в смерти мальчика. Ни в смерти Сары. Ты меня слышишь?
Я молчу. Холод мороженого уже не чувствуется. Только слова — режут, стучат, остаются.
— Оливия, отвечай!
— Слышу.
Пауза. Он опускает плечи. Кивает.
— Хорошо. Тогда продолжаем. Что ещё тебя беспокоит? Детектив? Райн?
Я снова молчу. Но в груди уже гул.
— Оливия... — Саид тяжело вздыхает. — Неважно, что говорит тот коп о тебе. Он не знает, какая ты — замечательная. А вот Райн знает...
Имя — будто удар током. Я сглатываю ком в горле и наконец выдыхаю:
— Знаю.
— Тогда почему ты его оттолкнула?
Я вскидываю взгляд, резко, с вызовом.
— А почему ты его защищаешь? Он тебе раньше не нравился. А сейчас... ведёшь себя так, будто по субботам с ним в бане паришься!
Он моргает. Сначала в недоумении. Потом — хмыкает. И, не сдержавшись, смеётся.
— Ну и выражения у тебя… Вижу, голос вернулся. А значит, и энергии хватит на объяснения.
Я демонстративно соплю. Сама понимаю — веду себя как ребёнок. Но рядом с крёстным… я такой и становлюсь.
— Сама знаю, что вспылила, — тихо выдыхаю, глядя в сторону. — Но… мысль о том, что он мог выстрелить раньше и спасти Сару — не отпускает. Она как камень в груди. Не сдвигается.
Саид чуть наклоняется, небрежно забирает у меня ложку, и, как ни в чём не бывало, доедает мороженое.
— Он сказал, почему не выстрелил?
— Потому что… боялся попасть в меня.
— И?
— Что «и»? — я дёргаю плечом, будто защищаюсь от вопроса.
— Оливия, — хмыкает он, бросая ложку в контейнер, — тебе разве не льстит, что он не хотел тебя ранить?
— Причём тут лесть?
— Причём тут?! — он поднимает брови. — При том, что этот мужчина ставит тебя на первое место. Он, не раздумывая, даст умереть всем остальным — лишь бы ты осталась жива. Разве не этого ты всегда хотела — чтобы вот так выбирали тебя?
Я отвожу взгляд. Ком в горле — снова. Слова — царапают, но не вызывают злости.
— Нет... — неуверенно бормочу я.
— Точно?
— Точно... — ещё тише, почти себе под нос.
Но крёстный всё равно слышит. Пауза, а потом спокойно, даже чуть равнодушно, бросает:
— Окей, как скажешь. Тогда причин отказываться от Венеции у тебя нет. Собирай вещи.
И не дожидаясь ответа, разворачиваясь идёт к холодильнику, шумно открывая дверцу, как будто вся сцена — обычный бытовой момент. Как будто всё решено. Как будто внутри щёлкнул выключатель, и теперь всё горит ровно, без перебоев. Я издаю долгий, тихий вздох и поднимаюсь на второй этаж. Шкаф — открыт. Руки — машинально начинают собирать вещи.