Но я молчала, и он продолжил:
— Не помнишь?
— А должна?
— Твой десятый день рождения... — протянул Мартин, а я всё так же смотрела на него с намеком на амнезию.
— Неужели ты всё забыла? — он почесал голову, огорчённо вздыхая. — Был светлый весенний день. В Мэйвуд для моего отца привезли контрабанду птиц. Ты пробралась в помещение, где их держали, и, уставившись на одну-единственную, замерла. Это была такая же индийская лазоревая мухоловка...
Мужчина подошёл к клетке, протягивая руку к затвору замка. Я снова посмотрела на птицу, и воспоминание — сначала как тень, а потом, как вспышка, — прорвалось сквозь защиту.
Весенний день. Запах пыли и дерева. Клетки, выстроенные в ряд. И одна — с синим комочком жизни внутри. Я тогда стояла перед ней, рука уже тянулась к замку. Я хотела открыть. Я должна была открыть. Но Мартин остановил меня, хватая за запястье:
— Нельзя, Оливия, — сказал он тогда. — Если ты её выпустишь — она не выживет. Она уже забыла, как быть свободной.
И я тогда поверила. Поверила, что забота — это удержание. Что безопасность — важнее свободы. Что если кто-то говорит "нельзя", то, он определённо знает лучше. Но теперь, глядя на эту клетку, на синие перья — спустя семнадцать лет — я поняла, что ошибалась.
Может, она бы не выжила. Может, её бы унесло ветром, или она не нашла дорогу. Но она бы летела. Она бы попыталась спастись. Я повернулась к Мартину. Он всё ещё смотрел на меня, как будто ждал благодарности за всплывшие воспоминания. Но...
— Не помню, — упрямо произнесла я, который раз за вечер.
Пауза. Такая, в которой можно услышать не сказанное. Пауза... в которой я решила дать шанс.
— Закрой арену!
— Что? — со смешком уточнил мужчина. — Ты понимаешь, о чём просишь?
— Это не просьба!
Мартин прищурился, долго смотря на моё лицо.
— Так вот зачем ты здесь... — хмыкнул он, доставая птичку из клетки. — Так не получится, Оливия. Хочешь, чтобы я исполнил твой каприз — предложи что-то стоящее взамен.
— Как насчёт твоей жизни?
Резкий смех мужчины отдался внутри меня вибрацией.
— Это угроза?
— Стиль общения, — отрезала я.
Одним движением он снова запер птицу, а затем приблизился ко мне — медленно, как хищник.
— Стань моей, — произнёс он, почти ласково, — и тогда закрытие арены станет свадебным подарком.
Я чуть улыбнулась. Не от радости, а от понимания: его цели и желания ничуть не изменились. Мартин всё так же хотел приковать меня к себе.
— Закрой арену, — повторила я спокойно, — и моим подарком станет сохранность твоей жизни.
Он снова рассмеялся, опускаясь на диван рядом со мной. Смех был громким, резким — с тем самым оттенком контроля, который он всегда старался сохранить.
— А вот теперь это точно угроза, ― хмыкнул он, и слова прозвучали как констатация.
Хотя мужчина всё ещё улыбался, но глаза постепенно теряли всякие весёлые искорки. Примерно с третьем выдохом на моём платье, в районе декольте, сжались чужие пальцы. Я не отпрянула и почти послушно наклонилась к его лицу.
— Игры закончились, куколка, — процедил он, подтверждая факт жёстким взглядом.
Ну а я... кроме лёгкого дискомфорта — ничего не почувствовала. Это было странно. Я никогда не считала страх слабостью, никогда не отвергала его. Напротив — считала его полезным. Но сейчас — эмоция, которая раньше возникала мгновенно в ответ на угрозу, от которой учащался пульс, сужались зрачки, в кровь выбрасывался адреналин — этот мощный инстинкт выживания, что всегда заставлял искать выход из любого положения — молчит.
Никакого признака присутствия. Я не боюсь Мартина? Или мне просто плевать? Плевать на то, что будет со мной? Или я просто устала? Устала от страха. Устала от жизни. Устала от постоянной готовности защищаться. Какой вариант верный? Мужчина продолжил давить. Словами, взглядом, близостью. Привычка к тому, что настойчивость ломает, а не отскакивает, стала для него аксиомой — не требующей доказательств.
— Ты не понимаешь, Оливия, — произнёс он, голос стал ниже, с угрозой, завёрнутой в притворную заботу. — Я даю тебе шанс. Всё может быть иначе. Лучше.
— Это не шанс, — ответила я. — А просто ещё одна ловушка. Как тогда, в Марракеше.