— Оливия, дыши… — его голос звучит глухо и сдержанно, будто он сам пытается сохранить контроль над эмоциями, но я чувствую напряжение в его теле.
Он тоже раздавлен увиденной картиной. Не знаю, сколько мы так стояли. Не знаю, сколько слёз пропитали куртку Саида, прежде чем я взяла себя в руки.
— Найди этих уродов, — шепчу я. ― Пусть почувствуют на себе… всю ту боль, которую они причинили этим детям.
Я провожу рукой по лицу, стирая остатки влаги. Гнев внутри меня не угасает, он лишь стал четче, острее, холоднее. Мужчина медленно кивает, его челюсть напряжена, взгляд жёсткий, но я вижу, как он подавляет эмоции. Даже матёрому бойцу было сложно — из-за осознания безумия того, что здесь произошло. Он делает медленный вдох, задерживаясь на секунду, прежде чем задать вопрос:
— Что делать с телами?
Я сжимаю зубы, чувствуя, как дёсны начинают ныть от напряжения.
— Мы не можем их убрать или похоронить… Только не их. Набери Дэвиса. Это всё-таки часть его работы.
Отдав приказ, я села в машину, чувствуя, как усталость тяжело оседает в теле. Я уткнулась виском в холодное стекло, наблюдая, как деревья за окном сменяют друг друга, превращаясь в размытую череду теней. Тишина в салоне казалась глухой, почти давящей — только слабый гул мотора напоминал, что мир всё ещё движется.
Но мои мысли... захлестнул хаос, закручивая их в своём бешеном ритме.
Как? Как можно дойти до этого? Как можно отнять жизнь у такого маленького, беззащитного существа?
Это не просто жестокость. Это пустота внутри тех, кто решает судьбу чужих тел — без сомнений, без эмоций, без угрызений совести. Да… Я тоже выношу приговор без суда. Но только виновным. Только тем, кто действительно это заслужил.
Но чем они могли это заслужить? Что они успели сделать за месяц жизни в этом грёбаном мире? Ничего. Эти твари не видят детей. Они видят материал. Кто они? Какая должна быть душа у человека, чтобы он мог сделать такое и спать спокойно? Или они не спят? Может, их преследуют призраки тех, кого они обрекли? Бред.
Такие люди не мучаются. Они не задают вопросов. Не останавливаются. Не сомневаются. Я смотрю на своё отражение в стекле — глаза усталые, воспалённые от слёз и злости. Делаю пару глубоких вдохов. Один. Ещё один. И ещё…
Но облегчения не приходит. Почему? Почему существуют такие люди? Этот вопрос беспокоил меня с самого детства. Но ответа так и не нашлось. У меня есть правила, которых я держусь крепче, чем всего остального. Есть принципы, на которых строится моя жизнь. Я не убиваю детей, беременных, невиновных.
Есть черта, которую нельзя переходить. Если эти твари так легко переступили её, значит, должна быть линия, где они остановятся. И я не просто её начерчу. Я заставлю их её увидеть. Перед тем, как убью.
***
Медленно затягиваюсь, глядя на пачку с суровым предупреждением: «Курение убивает». Хм, пожалуй, такие надписи стоило бы размещать и на людях... Не люблю курить. Никогда не любила. Но последние два дня были слишком гадкими, чтобы думать о вреде никотина. Горечь сигареты кажется продолжением всего, что произошло.
Такой же тяжёлой, удушающей, оставляющей привкус боли. Делаю затяжку и смотрю на четырех людей поставленных на колени. Чувствую, как табачный дым обжигает горло. Мерзко. Но мне нужно хоть что-то, что заставит мысленный хаос замедлиться.
Я смотрю на тлеющий кончик, наблюдая, как пепел осыпается, будто части того, что я видела в этих стенах. Одна затяжка. Ещё одна. Табак. Грязный, едкий, въедливый в лёгкие. Он плохой?
Передо мной сейчас три мужчины и одна девушка чуть младше меня. Они вырывали жизни из невинных детей и продавали их как товар. Они называют это работой. Называли стабильным бизнесом. Цифры, прибыль, поставки…
Те, кто заказывают органы младенцев, курят дорогие сигары, сидя в удобных креслах, обсуждая очередную партию, и ни на секунду не задумываются о том, что эта партия дышала. Я вдыхаю глубже. Тушу сигарету и, наконец, нарушаю тишину. Открыв нужный файл на телефоне, я начинаю читать: