— Тебя хотели сбить? — снова произнёс мужчина, глядя на неё.
Оливия снова отмахнулась, игнорируя. Я надеялся, что Райн начнёт спорить — и мне не придётся отвечать. Но он просто поджал губы и замолчал.
— Я жду, — напомнила женщина, прищурившись.
— Да… — выдохнул я, но тут же замотал головой: — Но он сам! Я не знал, что произошло. Я потом узнал, но решил, что уже нет особого смысла рассказывать… ты ведь сильно не пострадала…
— Расскажи о наркокартеле.
— Что рассказать?.. — нервно сглотнул я, ведь от крыс там избавляются быстро.
И как бы я ни любил маму — всё-таки я ещё слишком молод, чтобы умирать.
— Главные точки сбыта товара. Фамилии семей, замешанных в этом. И немного слухов о главе картеля и его приближённых, — перечислила Оливия, скрестив руки.
— Я не знаю… — пробормотал в ответ, и свет перед моими глазами погас.
И снится мне матушка моя. В белом одеянии, вся такая светлая, сидит на облачке с арфой в руках. Я тянусь к ней, слеза наворачивается, почти слышу ангельские хоры…
Но она хмурится. А потом как рявкнет грубым басом:
— Подъём!
Я дёрнулся, как от удара электрошокера. Глаза распахнулись сами собой. И первое, что я увидел — это Райн, который смотрел на меня с выражением: "Серьёзно? Ты ещё жив?"
— Я правда ничего не знаю… — всхлипнул я, ощущая, как горячие слёзы катятся по щекам. Я просто мелкая сошка… хнык… хнык… Пожалуйста, отпустите меня… Мне ещё маме 40 дней нужно устроить…
— Каких сорок дней? — нахмурился мужчина, подходя ближе.
Я сжался, ожидая следующего удара.
— Рик, у тебя кто-то умер? — донёсся до моих ушей ровный голос Оливии.
Я должен был бы расслабиться… Но почему эта женщина до сих пор такая спокойная?
Меня бьют, допрашивают, а у неё ни один мускул на лице не дрогнул.
Да кто она такая вообще?..
— Мама, — выдохнул я, с горечью. — Моя мама умерла две недели назад. Я приехал, чтобы её похоронить. Я правда ничего не знаю… Я здесь по личным делам. Пожалуйста, поверь мне.
'Мама… Я ведь так и не успел…' Сколько раз я набирал её номер и сбрасывал.
Сколько раз думал: «Завтра. Вот завтра точно поговорю. Извинюсь. Объясню».
А завтра так и не наступило. Я был занят, я был зол, я был… трусом.
А она лежала в больнице, одна, среди чужих стен. И в её последние минуты рядом не было ни меня, ни слов, которых она заслужила.
Теперь я могу только устроить ей достойные похороны ― поставить свечи, принести цветы. Как будто это хоть что-то исправит. А внутри — такое ощущение, будто кто-то вырезал часть меня и оставил только вину. И самое страшное — я даже не знаю, простила ли она меня.
— Эй!.. — раздался голос сверху, и чья-то рука резко встряхнула меня.
Я поморщился — тупая боль вспыхнула в плече, как будто туда вбили ржавый гвоздь. Впервые за последние пару минут я сфокусировал взгляд на Райане — и с облегчением заметил, что желание меня убить в его глазах поубавилось.
— Кажется, он не врёт, — произнесла женщина, и узлы на моих руках начали развязываться.
В этот момент мой телефон, который всё ещё был в руках Оливии, запиликал, сообщая о новом уведомлении. Она прочитала его. А потом… подняла на меня взгляд. И страх, как паутина, незаметно опутал меня, лишая возможности двигаться. Её глаза… В них была только тьма. Холодная. Беспощадная. Голодная.
** Оливия**
Когда снаружи раздался шум моторной лодки, я закончила вытирать кровь с пола. Парень, который ещё пару часов назад учил меня азам сёрфинга, теперь лежал, завернутый в полиэтиленовую плёнку. Жизнь — такая непредсказуемая штука. Открылась дверь, впуская Райана в чёрном дождевике.
— Ты уже всё убрала, — констатировал он, двигаясь в мою сторону.
— Не всё, — покачала я головой, глядя на пол. — В этом доме нет глутарового альдегида. А ведь кровь — это не просто пятно. Это белки, железо, липиды. Она въедается в швы плитки, в древесные волокна. Без специализированных средств — щелочных, кислотных, энзимных — всё, что я могу сделать, это замаскировать.
Закончив с объяснениями, я подняла голову — и напоролась на внимательный взгляд.