— Рикардо Флинн, 41 год, анестезиолог, занимается черной трансплантацией уже три года, — мой голос твердый как камень.
Его глаза расширяются, он чуть вздрагивает всем телом, пытаясь сдержать дрожь. Он словно застывший в ужасе — его руки сжаты в кулаки под связками. Перевожу взгляд на следующего:
— Николас Крайдер, 45 лет, хирург, занимается черной трансплантацией уже пять лет.
Его лицо бледное, губы сжаты — он не произносит ни звука. Взгляд его пронзительный и полон внутренней борьбы. Я продолжаю:
— Джеймс Хэнсон, 39 лет, хирург-специалист по функциональной диагностике и перфузии — занимается черной трансплантацией два года.
Глаза мужчины бегают по помещению в поисках выхода. Он нервно вздрагивает и пытается сделать глубокий вдох сквозь заклеенный рот.
— И наконец Кассиди Лоуренс, 23 года, медсестра в роддоме — занимается черной трансплантацией год.
Девушка чуть поднимает подбородок и смотрит прямо перед собой с выражением страха и отчаяния. Все они — словно марионетки в моих руках: вздрагивают от каждого слова и движения. Их глаза полны эмоций — страха, непонимания ситуации и безысходности. Вся сцена наполнена напряжением и молчаливым протестом против невидимой силы, которая держит их в этом состоянии.
И эта сила — я. Снова замолкаю. Мне тяжело говорить о том, что они делали, но кто-то должен... кто-то...
— Сейчас каждому по очереди освободят рот, ― начинаю я ровным голосом, ― кричать бессмысленно — вы и сами прекрасно знаете, что никто вас не услышит. Это так же, как с теми детьми, которые наверняка плакали, пока вы не усыпили их.
Я киваю Рико, давая ему тихий, но ясный приказ. Он приближается, его пальцы резко поддевают край скотча. Звук липкой ленты в мёртвой тишине кажется громче, чем он есть на самом деле. Рикардо морщится от боли.
— Зачем ты это сделал? — мой голос ровный, без эмоций.
Он сглатывает, глаза мечутся.
— Мне… мне нужны были деньги.
Я медленно киваю.
— Много?
Он молчит. Я наклоняю голову, наблюдая за его реакцией.
— Для чего?
Снова молчание. Я чуть опускаю взгляд, словно небрежно изучаю пол.
— Ну же, тебе освободили рот, чтобы ты говорил.
Пауза.
— У тебя есть жена и взрослая дочь. Они не больны, у тебя есть пожилая мать, и она тоже вполне энергична. Вся семья раз в год ездит в отпуск. Дочь уже сама зарабатывает. Так для чего тебе не хватало твоей зарплаты? На икру заморскую? Или шубу по-белее?
Я подаюсь чуть вперёд, взгляд прямой, без всякого гнева — холодный, давящий, неизбежный.
— Скажи… оно того стоило?
Плечи Рикардо напряжены, но он медленно выравнивает осанку, будто пытаясь создать видимость уверенности. Он думает, что может держать себя в руках. Он думает, что контролирует себя. Но руки выдают дрожь, взгляд мечется, как загнанный зверь. Он боится. Боится...
Я беру кусок скотча и заклеиваю ему рот обратно. Тот даже не сопротивляется. Хотя… какой в этом смысл? Выпрямляюсь и подхожу к следующему мужчине.
— Николас Крайдер... — срываю клейкую ленту и продолжаю: — Тебе тоже денег не хватало?
— Н-нет... — его голос срывается и дрожит.
— Тогда просвети нас: зачем тебе понадобилось губить детские души?
— Я... — он сглатывает. — Совершил ошибку во время операции, и заведующий меня прикрыл в обмен на участие в… в незаконной трансплантации.
— О… — я протягиваю. — Значит, мы ещё не всех поймали. Как же мы могли упустить заведующего…
Я киваю и слегка хмурю брови.
— Ну да ладно, он скоро к вам присоединится. Значит, ты убивал детей, чтобы спасти свою шкуру от потери лицензии? Достойная причина…
Приклеиваю скотч обратно. Перехожу к следующей "твари".
— Ну а ты что? — освобождаю рот Джеймса Хэнсона. — Пересаживать людям сердца уже не так увлекательно, и ты решил перейти на другие органы?.. Или у тебя комплекс маленьких рук? Решил, что нужно работать с органами поменьше, чтобы разница не была так заметна?
Подчеркиваю холодную иронию в голосе, но произношу все спокойно, словно это не более чем праздный разговор.
— А? Ну же, отвечай! Не то я сейчас тебе придумай столько причин, за которые Бен из тебя отбивное мясо сделает.