— Деньги... — тихо бормочет он в ответ.
Я слегка наклоняюсь.
— Повтори-ка!
Он сглатывает, его голос дрожит.
— Мне нужны были деньги.
Я медленно киваю.
— На новую машину?! Ведь в твоей семье скоро прибавление. Мальчик, насколько я знаю.
Мой голос звучит спокойно, размеренно, но я далеко не спокойна. Внутри меня бурлит гнев — тихий, но неукротимый. Я контролирую дыхание, внешне остаюсь холодной, но внутри всё кипит. Каждое слово выходит сдержанно, но режет, как скальпель.
— Вот прям такой же мальчик, чьи глаза были вырезаны... воон там.
Я киваю в сторону, где ранее стоял операционный стол — теперь его уже забрала полиция. Мужчина снова сглатывает и я продолжаю:
— Ты никогда не задумывался, что в этом месте твой ребенок мог бы сделать последний вздох? В этом мрачном, пропитанном пылью месте? И последнее, что он увидел бы — свет от операционной лампы. Звучит как-то грустно... Как думаешь?
— Вы же этого не сделаете? — резко вскрикнул он, глядя на меня испуганными глазами.
Я поморщилась и заклеила рот, оставив без ответа. Но, конечно же, я этого не сделаю. Я лишь хотела, чтобы он осознал тяжесть своего проступка. Подхожу к девушке, смотрю на её потекшую от слёз тушь и ничего не чувствую — ну как ничего, только желание убить. А вот сострадания — как к такому же женскому полу, как и я — нет, ноль. Тишина.
Здесь мы боремся за равноправие — неважно, мужчина ты или женщина. Я всё равно никого не пожалею. Отрываю скотч и слышу:
— Нет, пожалуйста... Мне очень жаль, я больше так не буду! Пожалуйста, у меня мама, у меня младший брат... Если я…
Заклеиваю обратно. Не желаю слышать это нытьё. Делаю глубокий вдох.
— Я в курсе, что у тебя есть мать и младший брат, — произношу, смотря ей прямо в глаза. — И знаю, что ты работаешь, помогаешь оплачивать коммунальные счета и секцию брата. Так же мне известно, что именно ты в роддоме подбираешь детей-отказников и подстраиваешь их фальшивую смерть. Ты их не режешь... лишь подаёшь скальпель, протираешь лоб врача ваткой. Ты не вытаскиваешь из них органы, только подготавливаешь контейнеры.
Мои слова звучат спокойно, но они давят на неё сильнее, чем самый громкий крик. Я делаю лёгкий вдох.
— Но... руки, что не запятнаны кровью, могут быть ещё грязнее...
Девушка начинает рыдать, вызывая во мне новый всплеск раздражения. Я уже сжала кулаки, но вдруг услышала:
— Оливия!
Резко оборачиваюсь — передо мной запыхавшийся детектив Дэвис. Чуть приподнимаю идеально подкрашенную бровь, внимательно смотря на него.
— Детектив?!
— Отпусти этих людей, их должны судить по закону.
Мои губы дрогнули в едва заметной усмешке.
— По закону?
Делаю полшага вперёд, не отводя взгляда.
— И что же они получат "по закону"? ― мой голос стал холоднее, чем воздух на Северном полюсе.
— Пожизненное без права на условно-досрочное освобождение!..
В ответ я рассмеялась. Долго. Мой смех звучал хрипло и надрывно, рвущийся из горла, словно уставший от долгого молчания. Плечи едва заметно дрожали.
— И ты считаешь, что наказание равноценно преступлению?
Детектив предпринял ещё одну попытку меня переубедить:
— Оливия, ты не судья. Ты не имеешь права наказывать, и…
Стираю улыбку, перебивая его:
— Ты веришь в Бога?
Он смотрит на меня с легким удивлением.
— Нет.
Киваю, делая шаг к нему.
— Я тоже. Принять мысль, что всемогущее существо позволяет таким людям жить, слишком... неприятно. Но среди всех религий мне всё же симпатичен буддизм. И сейчас я говорю не о четырёх благородных истинах и восьмеричном пути, которые помогают человеку достичь просветления и внутреннего покоя. Нет! Я говорю о карме. Слышал такое? Будда говорит: Каждое действие имеет последствия — добрые поступки ведут к положительным результатам, а злые — к негативным. Есть три вида кармы...
Я достаю из кармана складной скальпель и продолжаю:
— Санчита — накопленная карма из прошлых жизней. Агами — карма, создаваемая сейчас и влияющая на будущее.