Сколько раз вдыхал запах её любимых духов, мечтая, что в следующий раз вдохну их вместе с кожей. Фантазия раз за разом рисовала её силуэт, пока он не стал расплывчатее морока. Не желая забыть, я нанял человека, что следил за Оливией Смит. Каждую ночь я засыпал, глядя на фотографии. Её лицо, походка, макияж — всё изменилось. Но я всё ещё помню ту самую ночь, когда она стала свободной. И то утро, когда она впервые так ярко улыбнулась.
Десять лет назад. Мэйвуд.
Вслед за вторым бычком в пепельницу отправился и третий. Сердце грозилось объявить миру об аритмии, пока пальцы с усилием давили на переносицу. Новость о раке крови брата выбила меня из колеи.
— Да-да, я слышу, — торопливо отвечаю после недолгой паузы. — Каковы шансы на ремиссию?
— Если удастся найти донора костного мозга — примерно 70%, — отвечает секретарь Оуэн. — Мистер Хартвелл, когда вы приедете для проверки на совместимость?
— Мне нужно... — я выдавливаю. — Ещё три недели.
— У вашего брата нет столько времени. Максимум — неделя. Может, меньше. Но точно не больше, — ровным голосом произносит мужчина.
Я сжал зажигалку в руке до хруста и вымученно сказал:
— Забронируй мне билет на послезавтра.
— Понял. К тому времени я улажу дела с клиникой. Если вы подойдёте как донор — сразу проведём процедуру изъятия клеток.
Пи-пи-пи... Вызов завершён, но я не отпускаю телефон. Тут же набираю следующий номер. После первого гудка на экране идёт отсчёт секунд. Я набираю побольше воздуха в лёгкие — чтобы сказать дорогому человеку, что я уеду надолго. И, возможно, не вернусь.
— Оливия...
— Итан! — отвечает она взволнованным голосом, в котором слышатся слёзы.
Всё, что я... Все слова вылетели из головы быстрее пули.
— Где ты? — спрашиваю, тут же подрываясь с места.
— Я… я рядом с парком.
— Оставайся там. Я еду, — отдаю полу-просьбу, полу-приказ.
— Я жду тебя.
Три слова. Восемь букв. Произнесённые со смесью страха и надежды — они буквально вспаривают мне грудь. Сердце снова заходит в бешеный ритм, и все те минуты, пока я еду в машине, оно грозится пробить рёбра — и самому добраться до Оливии быстрее, чем я. Едва завидев её, сидящей на бордюре, то, не дожидаясь полной остановки, выскакиваю наружу.
— Оливия! — голос срывается раньше, чем успеваю подумать.
Пальцы сами потянулись — к плечам, к лицу, к горлу. Проверить. Убедиться. Она зажмурилась, когда я осторожно коснулся её шеи. Покраснение. Следы, которых там не должно быть.
— Это Джозеф сделал? — спросил я, хотя уже знал ответ.
Она сглотнула.
— Да.
Я сжал челюсть. Пальцы дрогнули от едва сдерживаемого желания разнести всё, что этот ублюдок когда-либо построил. Но вместо этого — просто сказал:
— Поехали.
Оказавшись в квартире, я на автомате скинул куртку и пошел на кухню. В первом ящике — пусто, во втором — салфетки, батарейки, и в третьем — наконец-то аптечка. Пальцы снова дрожат, когда я вытаскиваю коробку с лекарствами, и голова разрывается от мыслей, которые никак не могут сложиться в цельное предложение.
Как ей сказать? Что уеду. Что это надолго. Что, возможно, навсегда. Что брат умирает. Что я нужен ему. Что не хочу оставлять её. Особенно сейчас. Особенно после того, что сделал её отец. Ставлю коробку на стол и слышу, как скрипит диван за спиной. Нахожу обезболивающее, мазь, бинты — и всё это время не могу повернуться к ней.
Потому что стоит сказать хоть слово правды — как всё рухнет. Потому что стоит посмотреть в её глаза, наполненные болью и отчаяньем, стоит лишь обнять — и я останусь. Не смогу отпустить. Выбор между братом и той, что поселилась в сердце, невыносимо тяжёлый. Как говорится, такое врагу не пожелаешь...
Я всё-таки повернулся — с намерением обработать раны. Но Оливия успела уснуть, сидя, даже не разувшись. Отсрочка объяснений дала мне возможность выдохнуть с облегчением. Я перенёс её на кровать, стараясь не разбудить, и ещё минуты три гладил по голове, прокручивая в уме варианты будущего. Отвлёкшись на засветившийся экран телефона, где было уведомление о брони билета в Нью-Йорк, я осторожно достал с дна аптечки маленький бутылёк из тёмного стекла. Этикетки не было — по очень простой причине: внутри было не лекарство, а яд.