И сразу — ветер. Резкий. Осенний. У самого краю стоит девочка. В белой футболке, лет пятнадцать, не больше. Женщина рядом со мной замирает. Потом резко:
— Сара! Уйди оттуда! Это опасно!
Девочка оборачивается, но только отмахивается. Не грубо. Просто как человек, который уже не слушает.
…а Сьюзан Рейес, директор центра, уже достаёт телефон…
— Я вызываю спасателей. Мы не можем…
А я иду. Медленно. Словно каждая плитка под ногами может предать. Мой голос тихий, но твёрдый:
— Привет. Холодновато сегодня.
Девочка не отвечает. Только кивок. Не "да". Не "нет". Просто кивок. Ветер шевелит подол моей куртки. Солнце слепит, отражаясь от гудрона. Я подхожу ближе. Без резких движений.
— Знаешь, — говорю, глядя не на неё, а туда же, куда и она, — второй этаж — не самый быстрый способ. Будешь долго мучиться.
Она не отвечает. Просто стоит. Секунды тянутся, но я привыкла к тишине. Она — не враг. Она — фон.
— Мне тогда было двенадцать, ― продолжаю я, — отец впервые заговорил о матери. Точнее... обозвал. Очень грубыми и неприятными словами. И добавил, что не даст мне стать такой же. Как будто это — заразно. И я... вылезла на крышу. Хотела просто исчезнуть. Не потому, что меня никто не любил. А потому что не знала, как просить, чтобы не отвернулись. И, знаешь… не просила. Ты хочешь, чтобы боль прекратилась. Не ты — боль. И это нормально. По-человечески. Я тоже хотела.
Делаю шаг ближе. И снова говорю:
— Меня тогда грубо дёрнули за руку. Потащили вниз. Ругались. А потом вытирали слёзы, называя глупой. И вот что я тебе скажу. Если ты прыгнешь — то никогда не узнаешь, кто захотел бы схватить твою руку оттягивая от края.
Девочка хмыкает. Сквозь зубы. Потом поворачивает голову — не совсем ко мне, скорее мимо меня, но в голосе появляется оттенок чего-то хрупко-саркастичного:
— Ага. А потом я вся такая стою в платье, вся счастливая, и кто-то из будущей жизни такой: «Сюрприз! Мы все тебя ждали. Вот торт, вот твой чудесный конец.»
Я не пытаюсь переубедить. Просто медленно отвечаю — на том же языке:
— Нет. Торта не будет. И небо не раздвинется. Будет… обычное утро. Где ты проснулась — и вдруг почувствовала, что ничего не рвёт изнутри. Просто день. Без аплодисментов.
Девочка слегка хмурится, и с сухим любопытством произносит:
— Вы что, психолог?
Я качаю головой.
— Нет. Просто слишком хорошо помню, как стоять там, где ты сейчас.
Она смотрит на меня дальше. Словно проверяет — вру ли. Придумываю ли это всё ради красивой речи. А потом:
— Странная вы.
И ни «спасибо», ни «оставь меня». Просто — делает шаг назад. Директор сзади снова начала дышать. Слышу, как она шепчет кому-то в телефон, чтобы отменили вызов спасателей.
— Кофе хочешь? — бросаю я девочке вслед, как будто это просто слова, но с интонацией "на продолжение разговора".
— Здесь не кофе, а гадость, — отвечает она, морщась.
— Здесь за углом кофейня, и там готовят фрапуччино... сладкое, что аж зубы сводит. Рая для печени — ноль, но настроение поднимает.
— Мы… не можем покидать территорию, — сдержанно напоминает девочка, чуть нахмурившись от досады.
— Думаю, сегодня директор Рейес сделает маленькое исключение, — отвечаю и перевожу взгляд на женщину, добавляя: — Всё-таки… попытка самоубийства в центре, где детей спасают, катастрофически влияет на репутацию. Не так ли?
Сьюзан замирает. Видно, как внутри неё проходит целый диалог — с юристами, с отделом опеки, с самой собой.
— Иди, — выдыхает она, сжав губы и чуть понизив голос. — Только… недолго.
Девочка смотрит на меня с приподнятой бровью.
— А вы часто так шантажируете взрослых?
— Часто, — отвечаю спокойно, открывая дверь.
Выйдя на улицу, я отрицательно кивнула Хану:
— Мы прогуляемся.
Тот молча кивнул в ответ и сел обратно в машину. Перед нами — угол улицы, откуда уже тянет сладким сиропом и жареным молоком. Кофейня скромная. За окнами — стойка с выпечкой, облепленной сахарной пудрой. Изнутри лениво играет саксофон.