— Саид, — произношу спокойно, не отводя от Барда взгляда, — возьми у него ключи. Проверь машину. Если врёт — до неё он не дойдёт.
Уголки моих губ медленно тянутся вверх:
— Гляди-ка, — добавляю в пустоту, — прямо стихами заговорила.
Тишина звенит. Крёстный без слов приближается и начинает обыскивать карманы. Через пару секунд в моих руках оказываеться свёрток. Словно взвешивая его в руках, я говорю, обращаясь к Барду:
— Если здесь не восемнадцать тысяч восемьсот, то тебе придётся придумать сказку получше...
Он цепляется за мои глаза, потом опускает взгляд — и выдыхает:
— Поймала...
— Зачем соврал? — прищуриваюсь. — Думал, я деньги у тебя отберу? Мне чужого не надо.
— Привычка... — бросает он, отводя взгляд.
— Привычка... — эхом повторяю за ним я, и, немного поразмыслив, продолжаю: — Про "друзей детства" и песочницу тоже соврал?
— Нет, — отвечает сразу.
— Ты хорошо подумал?
Он поднимает взгляд. Медленно, уверенно:
— Я не вру. И... что ты вообще тут делаешь?
— Саре помогаю, — коротко бросаю, и в отличие от него — сразу правду.
Встаю. Потеряв интерес к Барду, я обращаюсь к Саиду:
— Что насчёт знакомых в «Львице»?
Тот отрицательно качает головой:
— Нет. Но… может, сама поболтаешь с хозяйкой? По-женски, так сказать.
Теперь уже я, сомневаясь, качаю головой:
— У нас с ней разные взгляды на жизнь.
Ненадолго замираю. Не потому что не знаю, а потому что ненавижу делать то, во что не верю. Потом всё же расправляю плечи:
— Ладно. Попробую.
— Подожди! — оклик от Барда звучит неожиданно резко.
Я останавливаюсь. Смотрю — и думаю: что ему ещё нужно? И вдруг — озарение. Мальчику нужна его игрушка.
— Ааа... — поворачиваюсь к крёстному. — Отдай человеку его оружие.
Саид молча достаёт пистолет, хладнокровно разбирает его на части и бросает на кресло. Потом разворачивается и идёт за мной — как охотничий пёс, который всегда идёт за целью, даже если у цели человеческое лицо.
Хлопок двери отрезает меня от Барда, оставляя его наедине с поражением.
***
Иногда — чтобы войти куда-то, нужно сначала выйти из себя.
Я иду — не быстро, но и не давая себе замедлиться. Мышцы чуть напряжены, мысли — резкие, как шаги. Как добиться встречи? Улыбаться — не выйдет. Там, где львица «охраняет бизнес», на улыбку не реагируют. Там смотрят на интонацию, на то, держит ли человек свой страх внутри.
Я позвоню. Спрошу о товаре. Покажу ей честность — но не всю. Столько, сколько уместно. Словно я сдаю карты по одной, держа туз под языком. Если спросят про Сару — совру. Или скажу правду ровно столько, чтобы не выставить девочку счетом. А если Артур мёртв… что тогда?
Сказать ребенку правду? Этот вопрос не о морали. Он о том, что именно я хочу оставить в её руках. Правда — тяжёлая, но ложь… Ложь тянет слабой нитью. Липкой, неустойчивой. Она рвётся, когда нужна опора. Возможно, стоит сказать, что он уехал. Или что исчез.
Что был вынужден скрыться, чтобы защитить её. Сара ведь ребёнок. Она должна иметь право не знать. Хотя бы немного. Но разве я не понимаю — что, не зная правды, она будет ждать. Молчать — это отложить боль, но не спасти от неё. А сказать правду… Значит, отрезать ту последнюю тонкую верёвку, на которой она держалась.
Я не психолог. Даже не мать. Я просто женщина, которая очень рано поняла: никто не может быть рядом всегда. Даже если очень хочется в это верить. Правду. Я скажу ей правду.
― ...ливия... Оливия! — громко восклицает Саид, глядя на меня через заднее зеркало.
Голос обрывает поток мыслей, как хлопок двери в пустой комнате.
— Что?
— В каких облаках витаешь?
Медленно выдыхаю и смотрю в сторону окна:
— Да так, размышляла. О Саре...
— Тогда я добавлю тебе ещё размышлений, — бросает он уже тише, но голос звучит как предупредительный щелчок по стеклу.
— Каких? — уточняю, даже не подозревая подвоха.
На лице — самое обычное любопытство. Наивное, как у кого-то, кто сам себе только что соврал.