— Что-то я не помню в твоих рассказах никаких Бардов, — в голосе крёстного — вызов, с сильным нажимом.
Я нервно сглатываю, и закусываю губу, будто задумалась:
— Ой... это такая длинная история...
Глава 7. Кто ходит первым?
В игре не важно, кто ходит первым. Важно, кто лучше скрывает намерения.
***
Машина стоит у тротуара, словно на паузе. Ночной воздух колеблется от неонового света: на фасаде «Львицы» пульсируют красные символы, словно кто-то переводит их с китайского прямо на кожу.
На заднем сиденье я медленно провожу ладонью по бордовому платью — разглаживаю невидимые складки. Но руки всё равно выдают нервозность: я собираюсь не просто зайти в ночной клуб, а войти на чужую территорию.
— Что мне нужно знать? — спрашиваю, не поднимая глаз.
— Юй Сяохань. Владелица "Львицы" Как ты уже поняла — по имени и всему Восточному крылу — она китаянка. Тридцать три, но выглядит чуть младше тебя. И знает об этом. И пользуется.
Я поправляю ремешок на запястье. Он жмёт. Тем временем Саид продолжает:
— По сути, она хозяйка всего китайского квартала. Торгует информацией, но не так, как мы привыкли. У неё курс, как у капризной дамы. Сегодня — молчание, завтра — услуга, через месяц — имя. Бартер, причём не обязательно равный. А иногда она вообще ничего не продаёт.
— Понятненько... — протягиваю я, ловлю взгляд крёстного в зеркале и ухмыляюсь: — Саид, ты выглядишь как ловелас. Просто обаяшка.
Он морщится, фыркает, одним пальцем постукивает по рулю:
— Оливия, я уже стар для ловеласа. И уж тем более — для обаяшки.
Я смеюсь чуть громче, чем надо — срывая напряжение, как пыль с лака:
— Всего-то пятьдесят лет. Ты даже не классика, ты — коллекционный экземпляр.
Крёстный качает головой, но угол его рта чуть дрожит — то ли от усмешки, то ли от желания ничего не показывать. Сжав клатч в пальцах, я снова посмотрела на вывеску клуба. Она пульсировала, будто дышала.
Но взгляд больше цеплялся не за свет, а за статую — ту самую, о которой говорил Саид: львица. В китайской культуре это не просто женская версия льва. Это фигура, охраняющая внутреннее пространство — будь то дом, семья или тайна.
Она не нападает первой. Но никогда не отступает, если кто-то посягает на её территорию.
— У неё есть дети? — уточняю я для себя полезную информацию.
— Нет.
— Тогда я не понимаю, чего она хочет… — тихо произношу я. — Люди, торгующие информацией, обычно чего-то ищут. Или кого-то защищают.
— Она не ищет, — ответил крёстный, не поворачиваясь. — И защищать ей давно уже нечего. Всё, что было — теперь у неё в подчинении.
— А если я скажу, что пришла не за услугой?
— Она улыбнётся. Так, как улыбается хирург, когда ты заявляешь, что тебе операция не нужна.
Я отвернулась к окну, задумавшись.
— Мы предоставляли ей услуги?
Саид повернулся чуть сильнее, и теперь его глаза были видны полностью. В них не было напряжения — только то, что я всегда распознаю с полутона: осторожность.
— Нет.
'Чёрт…'
Я кивнула — коротко, больше себе чем ему. Протянула руку к дверной ручке. Металл был холодным. Приятно холодным. Вообще-то, сейчас не очень-то хотелось выходить. Машина казалась бронёй. Но дверь открылась. Воздух ударил в лицо: смесь сигар, мокрого асфальта. Я вдохнула.
— И, Оливия, — донёсся голос крёстного сквозь стекло, — если она предложит чай — не отказывайся. У неё всё начинается с чая. Даже война.
Я кивнула не оборачиваясь, и пошла. Внутри клуба было тихо и прохладно. Свет мягкий, приглушённый, распределённый по залу точками тёплого золота. Интерьер отсылал к Востоку, но без клише: деревянные панели тёмного лака, матовые перегородки с тонким орнаментом, крупные вазы у стены, простые — но дорогие.
И всё же атмосфера сильно отличалась от обычного чикагского клуба. Здесь не было навязчивых басов, нет толпы у бара, никто не выкрикивал заказы через плечо. Музыка — живая, негромкая, без слов. Где-то на заднем фоне играл квартет: струны и ручной барабан.
Персонал — почти незаметный, общение — в полголоса. Гости за столиками не проверяли телефоны каждую минуту. Многие просто сидели и смотрели. Жаль, что Саид не рядом. Но ранее его слова убедили меня, что так будет правильно: