А потом сказала:
— Имя Оливия обычно передаётся на китайский как 奥利维亚 (Ào Lì Wéi Yà).
Пауза. В её голосе появилась мягкая ритмика:
奥 — глубина.
利 — польза и острота.
维 — поддержка.
亚 — граница. Переход.
Позволив словам расслоиться в воздухе, Юй Сяохань взглянула прямо:
— Так что, если читать образно: «Та, кто хранит внутреннюю силу и приносит пользу, оставаясь загадкой» Вам оно очень подходит! Кто дал вам это имя?
— Не знаю… никогда не интересовалась.
Женщина поджала губы — движение почти невесомое, но вполне читаемое: досада. И я знаю почему. В Китае имя — не просто слово. Это смысл, заданный с рождения. Иероглифы подбирают не случайно: каждый — как формула.
Сила, добродетель, гармония, долгожительство — родители вкладывают в имя всё, что хотят передать судьбе ребёнка. В конфуцианской традиции это называется zhèng míng — «исправление имён». Имя должно соответствовать сути.
А если нет — значит, нарушен порядок. И человек живёт не своей жизнью. Так что, когда она спросила о значении моего имени, дело было не в праздном интересе. Хозяйка китайского квартала — та, кто держит границу между увиденным и скрытым — проверяла: какую судьбу мне дали, и какую я выбрала сама.
— Зачем вы пришли?
Смена темы была столь резкой, почти звенящей.
— Артур Тибодо должен вам деньги. Я пришла, чтобы выкупить его долг, и его жизнь, — прямо ответила я.
Женщина откинулась чуть назад, не теряя осанки. Выражение лица не изменилось, но в глазах вспыхнул интерес.
— Щедрый поступок, — произнесла она наконец. — Особенно если учитывать, что Артур вряд ли сделал бы то же ради вас.
Я кивнула. Медленно. Показывая что не питаю иллюзий. Пауза. Она подняла бровь. Игра понята. Теперь ставки.
— И сколько вы готовы заплатить?
— Зависит от того, сколько стоит он — в ваших глазах.
Юй Сяохань снова придвинула к себе чайник, словно мы обсуждали не жизнь человека, а разницу сортов. Плавным движением наполнила мою чашку.
— Жасмин быстро теряет аромат, если его заварить слишком горячей водой, ― произнесла она, всё ещё не глядя на меня. — Вопрос в том, хотите ли вы почувствовать вкус или просто опустошить чашку.
Я только обхватила фарфор двумя руками. Снова тест? Надоело.
— Назовите цену! — произнесла я настойчиво, сделав глоток.
Она не ответила сразу — как и следовало ожидать. Просто взяла чайник, плеснула в свою чашку ещё немного жасминового, потом — чуть в сторону, будто проверяя температуру воздуха. Лишь затем посмотрела на меня — в упор.
— Монеты — не та валюта, в которой платят за жизни, — ответила она спокойно. — Но есть вещи, которые весят больше золота. Например… уверенность в человеке, которого ты ещё не проверила.
Я ждала, не моргнув. Ждала цифру!
— Так что не цену я назову, — продолжила она, — а возможность, в которой вы покажете, кто вы есть, до того, как я решу, кто он для меня.
Тишина после её слов была не пустая — а натянутая, как тетива. Достала... Я уже открыла рот — готова была что-то ляпнуть, но в этот момент она поставила чашку на стол. Не резко. Но так, будто этим звуком подвела итог. Как будто аромат жасмина закончил цикл размышлений.
— Есть в старом городе улица, о которой не пишут в картах. Там всё ещё живёт один человек. Он должен был исчезнуть двадцать лет назад… но не исчез. Мне нужен от него один ответ. Только один. Но этот человек никого не принимает. Ни гостей, ни врагов. Никого. Если вы достанете для меня его ответ — без обмана, без давления — долг Артура будет закрыт.
Она склонила голову чуть в сторону.
— Вот и «возможность», о которой я говорила.
Я молчу. Просто смотрю и молчу. Потому что, честно говоря, ну а что тут, блядь, скажешь? Это даже не сделка — это какой-то «Индиана Джонс и храм невыплаченного долга». С картой, которую никто не видел, улицей, которой нет, и бабушкой, которая говорит загадками, но держит в руках ключи от судьбы.
Осталось только, чтобы где-то в углу заиграла тревожная скрипка. Как же бесит... Но выбирать особо не из чего, поэтому я поставила чашку, выпрямилась и, стараясь говорить спокойно, произнесла: