— А ты что, сумел переплюнул Кена Дженнингса? Поставил новый рекорд? Сколько там — семьдесят пять, семьдесят шесть… семьдесят семь?
Он прищурился:
— Что — семьдесят семь?
Я вскинула брови:
— Выигранных игр подряд.
Он явно не понял. Я развернулась, бросив через плечо:
— Если ты ни одной викторины Jeopardy в жизни не смотрел, вряд ли от тебя будет толк.
И вот — я уже иду к машине, уверенная, что оставила его потерять дар речи. Но за спиной прозвучало ровно, почти тихо:
— Я смотрел. Всю финальную серию «Турнира чемпионов». Ставил на Криса. Но знаешь, ты очень на Эмму похожа: всегда знаешь, куда бить.
Я остановилась. Не из-за слов — а из-за интонации. Он не смеялся и не пытался задеть. Моя маска иронии треснула — не разрушилась, но дала осечку. Я снова обернулась:
— Хочешь сказать, ты смотрел и даже запомнил имена?
— А ты думала, я просто харизматичный идиот?
— Ну… — уголок губ дрогнул. — Я ещё не до конца определилась.
Пару секунд мы просто смотрели друг на друга. Пока не прозвучал настойчивый голос Саида:
— Оливия!
Я вздрогнула, резко обернулась — он уже стоял у машины, придерживая открытую заднюю дверцу. Хмурым взглядом скользя по моему лицу.
— Иду, иду… — затараторила я, ныряя в салон.
Дверь захлопнулась. И в следующее мгновение — через стекло я ловлю взгляд Барда.
— Оливия… — снова произносит крёстный, смотря на меня в зеркало заднего вида.
— Что такое? — хлопаю ресницами, не скрывая растерянности.
Он тяжело вздыхает, поворачивает ключ в зажигании… Я уже думаю, что он оставит вопрос без ответа — как вдруг:
— Я знаю это выражение лица!..
Я поднимаю бровь в ожидании продолжения.
— Такое же у тебя было, когда ты играла в шахматы. Когда начинала замедлять партию, потому что вдруг становилась слишком увлечена стратегией противника.
Машина плавно выехала из переулка. А мне почему-то стало… чуть сложнее дышать. Я криво усмехнулась:
— Значит, я всегда тяну время, когда кто-то вдруг становится интересен? Спасибо за психоанализ, доктор Саид.
Глава 8. Лом и журавль
Дипломатия заканчивается там, где начинается лом.
***
Проснулась не от будильника — от ощущения, что кто-то смотрит. Посмотрела по сторонам. Никого. Призрак? Совесть? Видимо, она опять застряла в пробке между «можно» и «нужно».
Полежала ещё минуту, уставившись в потолок. Телефон молчал. Подозрительно. Обычно к этому времени хотя бы одна угроза жизни, два напоминания о долге и одно «не забудь быть собой». Сегодня — тишина.
Слишком тихо, как для моего графика. Поднялась с кровати. Потянулась. Выпрямилась. Почти поверила, что всё под контролем. Почти.
А потом вспомнила: сегодня я должна найти улицу, которой не существует, поговорить с человеком, который должен был исчезнуть, и задать ему вопрос, на который даже сама не знаю ответа.
В общем… классический вторник.
Кофе был горьким. Настроение — горче. Оба не спрашивали, чего я хочу. Просто были. Без сахара, без вариантов. Мир не рухнул, никто не умер — по крайней мере в этой квартире.
Но внутри, всё уже ощущалось похороненным под табличкой «почему я опять в это ввязалась». Да... бывают и такие дни, когда я устаю. Устаю от чужих проблем, за которые берусь, будто это моя миссия. Устаю от собственных моральных дилемм, которые моё подсознание подсовывает под видом снов — благодарим, конечно, за креативность.
Например: я стою по локоть в чужой крови, а рядом плачет ребёнок лет пяти, захлёбываясь: «Ты убила моего папу!»
Вот такие сюжеты. После них обычно просыпаюсь в холодном поту — и с неизбежным вопросом: "может, стоит всё прекратить?" Но потом включается та самая безумная часть меня. Та, что смотрит на меня из зеркала и шепчет: «Поздно, детка… ты уже выбрала путь, даже если всё ещё делаешь вид, что просто проходила мимо.»
Я медленно ставлю чашку на стол. Пальцы дрожат не от кофеина — от остаточного эха сна, в котором я снова была той, кем изначально не хотела быть. Героиней, которую никто не просил становиться героем. И которую, возможно, никто даже не запомнит. Но которая всё равно идёт — потому что иначе... просто не может.