Я не стала медлить.
— Меня зовут Оливия Смит, — махнула в сторону девочки: — Это Сара Тибодо. Мы…
Он поднял ладонь, мягко, но с весом — и мои слова оборвались на полуслове, как будто их аккуратно сняли с ленты.
— Не нужно представляться. Здесь важны не имена, а причины.
Я чуть нахмурилась — не от обиды, а от того, насколько точно он направлял разговор туда, куда сам считал нужным. Девочка застыла рядом — будто хотела заговорить, но замерла, почувствовав, как меня... обезоружили. Неприятно...
Монах тем временем продолжил:
— Ты пришла не как гостья. И не как должник. Ты пришла с вопросом, который не давал покоя не только тебе. Поэтому скажи: ради кого ты здесь на самом деле?
— Ради неё, — сказала я, кивнув в сторону Сары, из-за чего встретила удивленный взгляд.
Мужчина покачал головой — медленно, сомневающе, будто слышал ложь, которую я сама не распознала.
— Ты уверена?
— Уверена.
Он будто ждал, что я скажу что-то ещё. Не дождался. Это был весь ответ.
— Мой папа... — неожиданно раздался тихий голос девочки.
Она не смотрела ни на меня, ни на монаха. Только вниз, в пол.
— Он правда… раньше был хорошим. Просто… мама умерла. И ему одному стало сложно.
При виде несчастного лица ребёнка взгляд мужчина потеплел. Всё-таки взять её с собой было отличной идеей. Монах молча потянулся к небольшой деревянной шкатулке сбоку от чайной подставки. Движение — неторопливое, почти бережное. Будто касался не вещи, а воспоминания.
Снял крышку, и достал оттуда… бумажный журавль. Чуть помятый. Края пожелтели. Но складывался он явно детской рукой — неровно, с ошибками, зато с усилием и старанием.
— В Японии, — начал мужчина, глядя на журавля, — считают: если сложишь тысячу таких, то твое желание исполнится. Но иногда… достаточно одного, если он сделан не ради чуда — а чтобы напомнить, что сердце ещё не сдалось.
Он протянул журавля Саре. Та взяла — обеими руками. Очень осторожно. И я вспомнила об этом поверье. Эта традиция особенно укрепилась после истории Садако Сасаки — девочки, пострадавшей от атомной бомбардировки Хиросимы. Она начала складывать журавликов в надежде на исцеление, и её история стала символом мира, надежды и стойкости.
Так что да — один журавлик, сложенный от сердца, может не исполнить желание буквально, но он точно несёт в себе силу памяти, намерения и веры. Но что именно этот монах хочет сказать? Что подарить ей надежду и ответит на мой вопрос? Или... вот тебе надежда, дальше справишься сама?!
— Иногда… — продолжил он медленно, — мы приходим за ответом, но уходим с напоминанием. Я не могу сказать то, что ты хочешь услышать. И не потому что не знаю. А потому что это не моё "говорить".
И на этом моменте я решила поставить точку в его философских изречениях. Просто… слегка надоело.
— Ну почему же, — возразила я, глядя на него в упор, — до этой секунды вы прекрасно с этим справлялись.
Знаю, что прозвучало грубо. Возможно, даже резко. Но мужчина и бровью не повёл. Ни тени укола, ни обиды — словно перед ним просто слегка вспылило непоседливое дитя. Я выдохнула. Раз уж сцена пошла в этом духе — нужно дожимать.
— Ответьте на вопрос. На тот, который может спасти её отца лучше, чем этот журавлик.
Он улыбнулся. Едва заметно. Так, как улыбаются взрослые, когда ребёнок сказал что-то наивное — но трогательное.
— Оливия… — начал он мягко. — Я отвечу на вопрос, когда ты ответишь на мой.
"Отлично", — подумала я. — Вот мы и добрались до сути любого вежливого разговора между двумя разумными существами: обмен и торг.
— Задавайте, — махнула я рукой с тем же выражением, с которым когда-то в детстве подставляла ладони под горсть таблеток: неприятно, но нужно.
— Я уже это сделал, — он спокойно пожал плечами.
Я моргнула. Что? Когда? Заметил лёгкое недоумение на моем лице, мужчина добавил:
— Ради кого ты здесь на самом деле?
Я замерла. И что мне на это ответить? Если бы мы сейчас были в фильме, именно в этот момент заиграл бы грустный, глубокий мотив — и под него начал бы разворачиваться мой внутренний монолог. Но... мы не в фильме. В реальной жизни, когда люди задают вопрос, им ведь не нужен честный ответ.