Завернула за угол… и застыла. В кустах, как настоящий партизан, сидел тот самый «учитель». Шпионил. Он меня ещё не заметил, и я, не удержавшись, сделала один дзинь звоночком на руле. Удовольствие от увиденного было мгновенным — на его лице зародилась паника. Быстрая, нарастающая, совершенно неподдельная. Но недолго длилось моё счастье.
— Оливия, — прозвучал грубый голос отца. Я рефлекторно выкатила велосипед чуть вперёд — чтобы наверняка прикрыть затаившегося в кустах мужчину. — Почему ты здесь?
Я кивнула подбородком в сторону двухколёсного:
— Саид сказал, что починит. Везу в гараж.
— И где ты умудрилась его сломать?
Я молчала — под тяжестью его взгляда. Он не отставал:
— Снова ночью где-то шлялась?!
Тон стал резким — как нож по стеклу. Отец всегда заводился с полуоборота, особенно если дело касалось меня. А всё из-за одного…
— Такая же как и мать, — рявкнул он, глядя прямо в глаза. — Она тоже любила ночные прогулки. И вот к чему это привело…
Да… Он злился не из-за велосипеда. Он злился потому, что я — девочка. Потому что очень похожа на мать. И потому что ему каждый раз казалось, что история повторяется. Я привыкла слышать подобное. Привыкла не реагировать. Но сегодня… сегодня это было больнее обычного. Может, потому что за моей спиной, в кустах, всё это слышал тот самый «учитель»
И мысль об этом почему-то раздирала сильнее любых слов. Не знаю почему, но впервые мне захотелось сказать:
— И всё-таки, при всех недостатках, ты влюбился в эту женщину.
Мои слова достигли его, когда он уже обернулся, собираясь уйти, но… он замер. А потом — как в тех ужастиках, что нельзя смотреть на ночь — медленно, с затаённой угрозой, повернулся.
— Не смей говорить о ней в моём доме, — глухо бросил он. — Ни слова.
Я узнала этот взгляд. Жёсткий. Отстранённый. В нём не было ни отца, ни тепла — только давняя, плохо залатанная рана, которую я, без разрешения, снова вскрыла. Будто перед ним стояла не я, а та, которую он не простил. И не собирался. А теперь — и меня, за сходство. За голос. За упрямо расправленные плечи. Мне стало страшно.
Но тут же — мысль: не убьёт же, в конце концов... Он ведь ни разу меня не ударил. Только кричал. Только запирал. Хотя, если быть честной… Подвал был хуже. Намного. Я до сих пор содрогаюсь при одном воспоминании. И ненавижу его. И — что хуже всего — себя, за то, что всё равно говорю:
— Отчего же... если она моя мать, и я…
Я не успела договорить. Потому что пощёчина оказалась молнией. Жгучей. Неожиданной. Как будто мир разом перекосился — не от удара, а от того, кто именно ударил. Да... в тот день отец впервые поднял на меня руку — и сразу ушёл, не дожидаясь ни ответа, ни реакции.
— Заверни за угол дома, от молодого дуба отсчитай влево пятую доску — за ней проход, — произнесла я вслух для «учителя» и наконец покатила велосипед в гараж.
На следующий день, заглянув в зеркало, я заметила лёгкую припухлость на щеке. Ничего критичного — немного консилера, тон, и следы почти исчезли. По крайней мере, внешне. Я собралась и пошла в школу.
Первый урок — литература. Второй — биология. Затем математика, история, и наконец, последний, пятый — физика. Сегодня, из-за городского праздника, расписание сократили. Уроки стали короче. Но день всё равно казался бесконечным.
Он вошёл на последнем звоне. Не опоздал — вошёл точно. Раздался лёгкий шум сдвигаемых стульев — привычное движение, когда в класс заходит взрослый. Он не улыбнулся. Не поздоровался с театральной лёгкостью, как это любят делать некоторые. Просто провёл взглядом по рядам — спокойно, как будто считал.
И остановился на мне. Взгляд был странный — вроде бы удивлённый, но с каким-то другим, неуловимым оттенком. Я не успела разобраться, что именно за чувство в нём проскользнуло — потому что он уже повернулся к доске. Ещё до этого Джесс прошептала мне его имя и фамилию.
Итан Смит. Имя мне понравилось. А вот фамилия… она ему не подходит. Да и, честно говоря, сомневаюсь, что она настоящая. Урок пролетел незаметно. Подруга поспешила уйти — хотела успеть домой и привести себя в порядок перед началом праздника.
А я осталась.
Сидела на месте, пока класс один за другим покидали ученики, гул их голосов растворялся в коридоре. И вот — тишина. Он остался за столом, склонившись над журналом. Рука бегала по строкам, но движения были слишком машинальными, как у человека, который лишь изображает занятость.