Но размотать несколько слоёв тихо не получится. Один неловкий звук — и я рискую почувствовать, как ножницы впиваются в шею. Значит, буду растягивать. Пробую медленно вывернуть кисть — по миллиметру. Холод резко коснулся кожи, как предательский призрак — нежданно, обжигающе.
Я вздрогнула едва заметно — ткань уже разрезана, он дошёл до самого края.
И теперь… теперь мой живот обнажён, а грудь под тонкой тканью ощущает каждое дуновение сквозняка. Но я не дышу. Не шевелюсь. Только кисть — медленно, упрямо. Только пульс — молоточком в висках. Только мысль: если ещё один виток — можно будет резко дёрнуть…
— Знаешь... — протянул мужчина, медленно скользя взглядом по моим обнажённым участкам кожи. — В другой ситуации мы могли бы...
— Не могли, — резко перебиваю его. — Ни в другой ситуации, ни даже в другой жизни. Это было бы противоестественно.
Бард нахмурился.
— От чего же?
— Потому что в следующей жизни, — отвечаю я тихо, почти с жалостью, — ты переродишься в свинью. А я зоофилией не…
Не успеваю договорить — резкий удар в живот сбивает дыхание. Мышцы скручивает, я хватаю воздух рваными глотками, пока чужие пальцы без колебаний смыкаются на моей шее.
— Свинья, говоришь… — шипит он в лицо, так близко, что его дыхание смешивается с моим хрипом.
Я задыхаюсь. В глазах темнеет. А в голове снова звучит вопрос — уже такой привычный: "Неужели сегодня история Оливии Смит закончится?"
Лёгкие горят. Гортань сжата до хруста. Зрение плывёт. Всё становится размытым, серым, и мне кажется, что вот она — точка. Конец титров. Но мир внезапно взорвался сиреной. Громкий звук автомобильной сигнализации дошёл до моих ушей — и не только до моих.
Бард ослабил хватку. Я вдохнула. Глубоко. Судорожно. Как будто впервые. Он выругался и, замявшись на долю секунды, всё-таки вышел из комнаты. А я осталась — с рваными вдохами, обнажённой кожей и одной мыслью: жива. Не теряя ни секунды, мои руки начали выворачиваться в разные стороны. Игнорируя жгучую боль, игнорируя свой хриплый кашель, я наконец смогла освободиться. Теперь нужно встать.
Опираюсь на подлокотники, сжимаю зубы. Плевать, что пол холодный, а я в носках. Плевать, что ноги дрожат. Делаю шаг. Шаткий — но я двигаюсь. Колени гудят, и, не выдерживая напряжения, подкашиваются. Я хватаюсь за штатив камеры.
Он горячий, металлический, и… работает. Красный огонёк мигает, будто фиксирует мою слабость. Отодвигаю лицо от объектива. Хотела бы сказать: «Не знаю, кто ты… но из-за тебя я в этой заднице.»
Но… вместо слов — только хрипы. Сухие, рваные. Горло пострадало сильнее, чем я думала. Да плевать. Жму на кнопку — выключить. Достал меня этот спектакль. Оглядываюсь.
В противоположном углу — моя сумка, пальто и ботинки. Неужели? Радость наполняет ноги силой, и в несколько шагов я добираюсь до вещей. И в тот момент, когда холодный металл ложится в ладонь, на моём лице вспыхивает самая яркая улыбка на свете. Этот идиот даже не проверил карманы. Думал, что я всё равно не доберусь? Что ж... ошибся.
Вооружившись пистолетом и ножом, я с трудом поднимаюсь. Блять… Надо будет сдать кровь на анализ — узнать, что за дрянь он мне вколол.
Я еле чувствую свои конечности. На дрожащих ногах дохожу до стены. Передёргиваю затвор. Оружие готово. Я тоже. Глубокий вдох. И тут — шаги. Тихие, как будто кто-то крадётся. Ручка поворачивается. Дверь открывается — и я стреляю.
Глава 17. Много вопросов. Мало ответов...
Все против кофе... Как будто это он во всём виноват, а не люди.
***
Щёлк. Не выстрел. Просто щёлк. Я не сразу понимаю, что это значит. Палец всё ещё давит на курок. Мои глаза расширяются. Ноги слабеют, и я ловлю равновесие, вжимаясь спиной в стену. Дверь уже распахнута, а в проёме стоит... стоит...
— Райн? — хриплю я, удивлённо, почти не веря глазам.
На лице мужчины сначала вспыхивает довольная улыбка. Но тут же — сменяется тревогой. Он делает шаг вперёд. Но я всё ещё держу пистолет. Пальцы сами сжимаются. Щелчок. Я вздрагиваю.
— Ты... хотела меня убить? — в его голосе не было обвинения.
А я не знаю... не знаю... Мир сузился до этого движения. До звука пустого щелчка. Этот козёл Бард... он что, вытащил все патроны? Райн снова делает шаг. Я не двигаюсь. Он смотрит прямо в лицо, будто ищет в каждом изгибе страха хоть намёк на доверие.
— Оливия... — голос тихий, почти шепот. — Ты ранена?
Я молчу. Горло горит, голос не выходит. Но даже если бы могла — что бы я сказала? Он делает следующий шаг, а я инстинктивно отступаю назад. Он замирает. Смотрит с болью — не притворной. Настоящей.