Я мальчонку и разглядеть не успеваю.
Ему купили новую алую бейсболку с громадным козырьком, и она закрывает все личико. Коленки битые, все в зеленке. Правый гольфик драный — зашить его этой падле некогда…
Включив сирену и мигалку, со двора выезжают «Жигули», за ними «тойота».
А я сижу на корточках в сирени, будто по нужде присела, глаза закрыла, горечь глотаю пополам со слезой. И вздрагиваю от того, что над моей башкой кто-то говорит негромко:
— Тебе что было сказано, Лизавета? Не приближаться!
Лыков, конечно. Только он так ходит, бесшумно, как кот на мягких лапах.
— Да я же… издали, Лыков. Куда это они Гришку моего потащили?
— Встреча с избирателями. В порту.
— Таскают, как мышонка, придурки. Похудел он. Или не очень?
— Топай, топай отсюда.
— Топаю, Лыков! Топаю! — ору я, уже никого не стесняясь.
Серега морщится.
— А ведь говорил же я тебе… Еще когда… Уматывай…
Глава девятая
КВАРТИРАНТКА
В девять тридцать у меня первая встреча с избирателями в красном уголке строителей возле базара.
Я своим штабистам ничего не сказала, девчонкам тоже — боялась завала. На двери кто-то мелом вчера вечером написал объявление про встречу. И больше ни звука.
Так и вышло.
Пришли две полуглухие бабки возраста слоновых черепах, беременная библиотекарша из порта, которая выгуливала себя, и пара пацанов, которые прослышали, что тут будут бесплатно мультики показывать.
Я даже выходить к ним не стала, заглянула, соврала, что встреча переносится, и смоталась на набережную.
Наскребла мелочи на мороженое в вазочке, втиснулась за столик в кафе под полосатым тентом. Здесь же сидела бледная незагорелая женщина моего возраста, коротко стриженная «под солдатика», в длинных шортах и футболке, отрешенно смотрела на песчаный пляж под набережной, где лето в последнем припадке собрало кучу наезжего народа. Там орали и свистели, какие-то парни отчаянно резались в волейбол и заколачивали мячи как гвозди, взлетая над драной сеткой. Бледненькая же девчоночка лет семи аккуратно переплетала косу цвета ржаной соломы и время от времени сосала фанту из бутылки.
Она была очень похожа на мудрую старушку.
Это было семейство москвичек Касаткиных — мама Люда и дочка Маша, о чем я узнала минут через пять.
У них были одинаковые рюкзачки и чемодан с притороченными ластами для плавания.
Мама курила, отгоняя ладонью дым, чтобы он не попадал на девочку.
— Ну и как тебе здесь, Маш? Нравится? — спросила она глуховато.
— Нормально.
— Смотри. А то запрыгнем опять в электричку — и дальше… Как абсолютно свободные девушки.
— А что там будет дальше? Мам?
— Не знаю.
— А тогда зачем дальше, мам?
— Тоже логично. Бросаем якоря?
— Бросаем. А где мы будем жить?
— Объявления на вокзале видела? Кто что сдает…
— А как нас папа здесь найдет?
Мама долго молчала, а потом усмехнулась криво:
— Захочет — найдет.
— Ну да! Он же не знает, что мы здесь. Вот вернется в Москву, домой. А нас и нету.
— Ну… Может быть, хотя бы раз в жизни задумается — почему нас нету…
— А… это ты его наказываешь?
— Пошли-ка крышу искать. Мудрая ты моя…
В общем-то, я зареклась совать нос в чужие проблемы, своих хватает. Но тут что-то меня толкнуло, и я возникла:
— Извините… Я так поняла, что вы квартиру снять собираетесь?
— На пару недель… Пока…
— Давайте ко мне. У меня тут домина… Волга в трех шагах… Пусто, в общем, как в Каракумах. Тихо слишком. А я привыкла, чтобы в доме ребенок. Там и игрушек Гришкиных — навалом, а играть некому. Он… в общем, уехал.
— Сын?
— Частично.
— Частично?
— Да я тебе потом все объясню.
— Сколько платить?
— Не знаю. Да, в общем, это неважно. Ну что, Маша? Потопали?
— Можно.
К вечеру мне уже казалось, что Касаткины у нас живут давно и прочно. Агриппине Ивановне тоже.
Она перестелила для девчонки Гришкину кроватку. И они на пару осваивали его игрушки.
Ну хоть что-то живое и детское — опять в нашем доме!
Людмила ушла в город — осваиваться…
Мы сидели с Ниной Васильевной и Лохматиком в дедовом кабинете, и я не без иронии рассказывала им, как прошла моя первая встреча с избирателями.
Неожиданно с треском разлетается стекло в окне на улицу. На пол падает, крутясь и источая дымок, какой-то граненый шарик величиной с яблоко из черного рифленого металла. Из него торчит короткая медная трубка. В трубке что-то шипит. Сильно завоняло горелой краской.