Время здесь текло как-то иначе, тягуче и бесконечно. Каждый день был похож на предыдущий: подъем с рассветом, уборка, готовка скудной еды, выслушивание оскорблений и унижений от отца и брата этого тела. Моими родственниками они не станут никогда.
Мне не хотелось, чтобы этот день начинался, но, к сожалению, несмотря на наши желания, мир продолжает жить по своим законам. Когда мне надоело крутиться на неудобном лежаке, я оделась и пошла на чердак, подсвечивая себе палочкой. Там было много хлама: сломанная мебель грудами лежала, набросанная друг на друга.
Я осторожно пробиралась между завалами, стараясь не задеть ничего, что могло бы обрушиться. Моя палочка выхватывала из темноты то обрывок старой газеты, то сломанную куклу с выцветшими глазами, то пожелтевшую фотографию в треснувшей рамке. Каждая вещь словно шептала свою историю, обрывки чужой жизни, заброшенные и забытые.
В углу, под грудой старых одеял, я заметила что-то блестящее. Присев на корточки, я откинула одеяла и увидела старый деревянный сундук, окованный железом. Замок был сломан, и крышка приоткрыта. Любопытство взяло верх, и я, затаив дыхание, открыла сундук.
Внутри, на пожелтевшей от времени ткани, лежали старинные вещи: кружевной платок, расшитый бисером, несколько поблекших писем, перевязанных шелковой лентой, и маленький серебряный медальон в форме сердца. Я осторожно взяла медальон в руки. Он был холодным и гладким на ощупь. На одной стороне была выгравирована буква «А», а на другой - крошечная роза.
Любопытство разгоралось все сильнее. Я развязала ленту на письмах и начала читать. Почерк был изящным и витиеватым, слова полны тоски и любви. Письма были адресованы некоей Алкионе от человека по имени Эдуард. Они рассказывали о запретной любви, о разлуке и надежде на встречу.
Я погрузилась в чтение, забыв обо всем на свете. Казалось, будто я перенеслась в прошлое, стала свидетельницей чужой драмы. История Алкионы и Эдуарда захватила меня целиком. Я чувствовала их боль, их страсть, их отчаяние.
В одном из писем Эдуард писал о медальоне как о символе их любви, о том, что он всегда будет хранить Алкиону в своем сердце. «Носи его всегда, моя любимая, и знай, что где бы я ни был, мое сердце всегда будет с тобой,» - заканчивалось письмо. Я тяжело вздохнула, кем бы не была эта дама, но она явно не была настолько непривлекательной как я, раз так вскружила голову юноше. Логично рассудив, что кулон Алкионе больше не потребуется, раз он валяется здесь, я взяла его себе.
Я приготовила на завтрак кашу из какой-то крупы, наверное, пшена. Крупа была мелкой, круглой, жёлтого цвета. Мой завтрак был пресным, на воде, но желудок наполняется живительным теплом, и мои тревоги немного притупились.
Я была готова дальше разбирать хлам на чердаке. Час за часом я перебрала сломанный хлам и то, что совершенно не годилось, выносила на улицу.
Пыль густо висела в воздухе, заставляя меня чихать. Палочка выхватывала из темноты то обрывки старых газет, то пожелтевшие фотографии, то какие-то непонятные инструменты. Под слоем пыли и паутины угадывались очертания старинного комода с облупившейся краской, кресла-качалки с оторванной обивкой.
Я осторожно перебирала вещи, стараясь не задеть ничего, что могло бы обрушиться. Вдруг, под грудой старых одеял, я наткнулась на что-то твёрдое и прямоугольное. Отбросив одеяла, я увидела старый деревянный ящик, обитый по углам потемневшим от времени металлом.
Любопытство взяло верх. С замиранием сердца я подняла крышку ящика. Внутри, на подкладке из пожелтевшего бархата, лежала старинная скрипка. Её лак потрескался, а одна струна оборвалась, но даже в таком состоянии она казалась невероятно красивой.
Я всегда мечтала научиться играть на скрипке, но всегда находились иные дела. Я так и не приступила к исполнению своей мечты. Моё сердце защемило. К горлу подступил ком. «Я дождалась своей смерти, а ни одного своего желания в жизнь так и не воплотила», – мне стало себя так жаль. Скрипку я внесла в свою комнату. Возможно, смогу как-нибудь выкроить время и найти себе учителя, который поможет мне освоить этот прекрасный, но такой сложный инструмент. Я поставила её в угол, прислонив к стене, словно невидимый укор, напоминание о несбывшемся.
Два дня я работала как проклятая, делая перерывы на сон и приготовление еды. Я разбирала чердак. Выкидывала старые ненужные газеты, обломки мебели, старую одежду. Разобравшись с ненужным хламом, я вытерла пыль и впустила свежий воздух. В комнате стало значительно светлее. Все, что мог дать мне этот дом он мне это отдал, теперь следует обдумать мои дальнейшие действия.