– Семнадцать, – задумавшись, ответил мужчина.
– Когда я родилась?
– Вчера тебе исполнилось семнадцать, – пожал он плечами.
– И какое вчера было число?
Мужчина что-то пробормотал себе под нос, скорее всего, ругнулся, а через какое-то время передо мной в виде голограммы повисли надписи: «08:55 АМ», ниже – «May 18, 1924. Monday».
– Спасибо, – пробормотала я, окончательно отчаявшись после подобной демонстрации.
«Как бы страшно ни было, нужно не подавать виду: этот тип сумасшедший, такие, как он, наслаждаются чужим страхом и властью, которую они благодаря этому получают», – пыталась я убедить саму себя в том, что ничего страшного и странного сейчас не происходит.
Но в глубине души я понимала, что это не просто игра разума. Я оказалась в теле Меропы Гонт, и это было не просто странным совпадением. Это было настоящим кошмаром, от которого не удавалось пробудиться. Я пыталась собрать мысли в кучу, но они разлетались, как испуганные птицы.
– И что, я тут сплю? В проходе?
– Нет, твоя комната там, – качнул Морфин головой в сторону рассохшейся двери.
Я встала с кушетки, на которой сидела; ноги плохо держали.
– У меня совершенно нет сил, всё тело болит, – пожаловалась я.
Морфин подошёл к шкафчику, порылся в одном из кухонных ящиков и вытащил оттуда небольшой, пожелтевший от времени пузырек с мутной жидкостью. Он протянул его мне.
«Наркота, что ли?» – подумала я, не торопясь пихать в себя неизвестные жидкости.
– Что это?
– Обезболивающее зелье, – буркнул он, не поднимая глаз.
Я покрутила склянку в руках, но пить не рисковала. Я попробовала встать ещё раз и, шатаясь, направилась в сторону своих «хором».
Каждый шаг давался с трудом, словно я пробиралась сквозь густую трясину. Стены дома, обшарпанные и покрытые плесенью, казались мне живыми: они шептали о несчастьях и страданиях, которые здесь когда-то происходили. Я чувствовала, как холод проникает в каждую клеточку моего тела, и, несмотря на все усилия, не могла избавиться от ощущения, что за мной кто-то наблюдает.
Дверь в «мою» комнату была приоткрыта, и я, собрав все силы, толкнула её. Она скрипнула, будто протестуя против моего вторжения. Внутри царила полутьма, лишь несколько лучей света пробивались сквозь грязные окна, освещая пыльные уголки. Я сделала шаг внутрь и замерла.
Комнатка была похожа на келью с каменными холодными стенами и рассохшимся деревянным полом, между досками которого были огромные щели. Тесная, тёмная, мрачная, пропитанная сыростью, с одним маленьким окошком под потолком, которое совершенно не пропускало свет из-за толстого слоя грязи. Келью напоминало и скудное убранство: узкий топчан, сундук, подпирающий стену – вот и всё, чем был богат владелец комнаты. Дыхание перехватило, мне срочно нужно было глотнуть хоть каплю свежего воздуха.
Я вышла из помещения. Место было унылым: покосившийся дом, заросший сорняками двор и ощущение безнадёги, витающее в воздухе. Ничего похожего на сказочный мир. Несмотря на жизнерадостный щебет птиц и яркий солнечный день, всё вокруг скорее напоминало декорации к фильму ужасов, а не детскую сказочку о чудо-мальчике.
При свете дня я наконец обратила внимание на свой наряд: на мне было замусоленное платье тошнотворного коричневого цвета, воняющее потом. Меня замутило с новой силой.
Оказалось, что братец вышел за мной и, прислонившись к дверному косяку, наблюдал за мной. И боже, какой же он урод! Наверное, я не перестану содрогаться при взгляде на этого неандертальца. Неопрятный, нечёсаный, в таких же лохмотьях и такой же немытый, как и я сама. Он был бледен, как пещерный житель, ни разу не выходивший на белый свет. Зубы отвратные, жёлтого цвета, поражённые кариесом и кривые, а глаза сильно косили в разные стороны.
– Это вся одежда, что у меня есть? – протянула я, изо всех сил сдерживая слёзы.
Он пожал плечами и развернулся, обратно заходя в дом.
– Все твои вещи в сундучке, – кинул он мне через плечо.
Зайдя обратно в дом, тошнота подкатила к горлу новой волной. Теперь, когда дневной свет ворвался внутрь избушки, стало ясно, что мои первые ощущения, что это хлев, были правильными. В доме было ещё хуже, чем снаружи. Грязь, сломанная мебель и запах… запах плесени, гнили, сырости и отчаяния. Чуть ли не вековая, въевшаяся грязь была везде. Посуда тошнотворного вида, немытая, была нагромождена на все поверхности, и сами эти поверхности чистотой не блистали.