Идея показалась мне весьма привлекательной. Я направилась к вагону-ресторану, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. В полумраке вагона за столиками сидели немногочисленные пассажиры, потягивая напитки и тихо переговариваясь. Я заказала себе чашку травяного чая и кусок вишневого пирога и, устроившись у окна, стала наблюдать за проплывающими мимо пейзажами.
Чай немного согрел меня, но тревога не отпускала. Брэдфорд приближался. Я расплатилась за свой поздний перекус и вышла. Я заглянула в купе священника — он был ещё на месте. Я встала в углу, наблюдая, выйдет он оттуда или нет. В руке я сжимала, питая энергией, небольшую пластинку медальона с рунами отвода глаз.
Я провела на ногах всю ночь, карауля мужчину. Периодически я проверяла, не прозевала ли я его исчезновение, но нет — он всё так же сидел у окна, то просыпаясь, то обратно засыпая.
К шестому часу утра я была готова всех убить, и не только священника, благо мы уже подъезжали к конечной станции. Священник вышел со своим скарбом на станции небольшого городка Уик. Я вышла следом…
Ветер, словно пьяный великан, шатается по узким улочкам, завывая в щелях между домами, немного отклоняя мою метлу. Редкие фонари, окутанные морозной дымкой, бросают на землю дрожащие, неверные пятна света. В них кружатся снежинки, похожие на потерянные души, и медленно оседают на крыши, заборы и припаркованные машины, превращая всё вокруг в призрачный, застывший пейзаж. Я наблюдала за всем с высоты птичьего полёта, маневрируя в воздухе на своей метле.
С помощью империи я подчинила отца Генри своей воле. Палочку для этого я использовала старую, боялась на новой оставлять следы сомнительных заклинаний. Осечки я не боялась, так как последнее время тренировалась в его использовании на несчастных крысах, которые предназначались для Акаши.
Мы прошли на безлюдное место. Я на всякий случай провела ритуал отвода глаз. Паранойя — наше всё. А затем снова провела ритуал изъятия души.
Раннее зимнее утро в ирландском пригороде дышало густым, влажным туманом. Он цеплялся за голые ветви деревьев, превращая их в призрачные силуэты, и клубился над полями, словно замерзшее молоко. В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь редким карканьем вороны да глухим лаем собаки где-то вдалеке. Каменные стены домов, покрытые мхом и лишайником, казались ещё более серыми в этом полумраке. Из труб поднимались тонкие струйки дыма, свидетельствуя о том, что жизнь, пусть и медленно, но просыпалась.
В окнах некоторых домов уже горел теплый, янтарный свет, обещая уют и горячий чай.
Я отвела невменяемого священника обратно на станцию. Скоро это место наполнится людьми, и за сохранность его жизни я совершенно не переживаю. Я нанесла удар по его голове, имитируя наполнение.
Вещи подлого извращенца мне были ни к чему, я оставила их вместе с ним, а вот деньги нужнее, я забрала их себе. Старик оказался платежеспособным, нашим с ним старым другом, я была поражена внушительными сбережениями священника. Тем январским утром я сорвала джекпот, обзавелась еще одной порцией эликсира исцеления и крупной суммой денег.
После совершенных ритуалов я чувствовала себя плохо. Все же то, что я совершила, пусть и было справедливым, все равно легло тяжелым испытанием для моих моральных ценностей, вбитых в меня в прошлой жизни.
Мне не давал покоя мой поступок. Я знала, что справедливости не добьюсь, кто я? Всего лишь дворник, по меркам Англии нынешнего времени, падшая женщина, которая проживает под одной крышей с мужчинами, не будучи в браке. И всем плевать, что я не лягу с ними в одну постель даже за все деньги мира, ведь они все как на подбор уроды и алкаши. Ещё говорят, что в России одни алкоголики, да уж, в мире много двойных стандартов.
Нет, я не сожалела о содеянном, меня терзал не поступок, который я совершила, а страх, что рано или поздно все раскроется, страх, что скоро станет известно, кто это совершил.
Этот страх был липким, как паутина, опутывал меня с каждым днем все сильнее. Он проникал в мои сны, заставляя просыпаться в холодном поту, с колотящимся сердцем. Я видела лица, полные подозрений, слышала шепот за спиной, хотя, возможно, это было лишь плодом моего воображения, разыгравшегося на фоне постоянного напряжения. Я пыталась вести себя как обычно, улыбаться, шутить, но каждый жест казался мне фальшивым, каждая фраза - предательской. Я чувствовала себя актером на сцене, который забыл слова и боится, что сейчас занавес рухнет, обнажив его беспомощность перед зрителями. И самое страшное, я знала, что этот занавес обязательно рухнет. Вопрос был лишь во времени. И ожидание этого момента было хуже самой расплаты.