«Кто же их здесь спрятал?» – задумалась я. Неужели Меропа? Но зачем ей, запуганной и забитой девушке, такие книги? Или это наследие ее предков, тщательно скрываемое от посторонних?
Я отложила книги в сторону и снова заглянула в нишу. Но там уже ничего не было.
Сердце бешено колотилось, я нашла небольшой просвет, во всей этой безысходности. Я утащила книги в комнату, спрятав их в сундук под одеждой, с облегчением вздохнула.
Когда мое сердце наконец пришло в норму я вернулась на кухню. Однако губы так и расплывались в блаженной улыбке. Я подошла к чистому окну и вздохнула полной грудью свежий деревенский воздух.
Сквозь чистое стекло теперь открывался вид на долину, залитую ярким солнечным светом. Туман давно рассеялся, оставив после себя лишь легкую дымку над дальними холмами. Зеленые луга, еще вчера казавшиеся серыми и унылыми, теперь переливались всеми оттенками изумруда, усыпанные яркими пятнами полевых цветов. Вдалеке, над крышами домов, все еще поднимался тонкий дымок, но теперь он казался не предвестником чего-то зловещего, а скорее символом жизни, пробуждающейся после ночи.
После уборки, кухня выглядела совсем иначе. Конечно, она все еще была старой и обветшалой, но теперь она была чистой и светлой. Запах гари сменился запахом свежести. Я поставила на стол букет полевых цветов, которые сорвала во дворе. Они придали кухне немного уюта.
Я села на один из шатающихся стульев и огляделась. Кухня Гонтов… она больше не казалась такой уж ужасной. Она была просто старой, немного заброшенной, но в ней все еще чувствовалась какая-то искра жизни.
Я проголодалась, поэтому приготовила омлет из найденных после моей уборки продуктов. Запах жарящихся яиц, смешанный с ароматом свежего хлеба, наполнил кухню, вытесняя остатки затхлости и плесени. Я ела, сидя у окна, наблюдая, как солнце поднимается все выше, заливая долину золотистым светом. Мир за пределами этого дома, казалось, оживал, и я впервые за время своего пребывания в новом мире почувствовала проблеск надежды.
К обеду родственники проснулись. Первым появился Морфин, его лицо было еще более осунувшимся и желчным, чем я помнила. Он прошел мимо меня, не удостоив даже взглядом, словно я была не более чем пылинкой на его пути. Я продолжала есть, стараясь не обращать внимания на его мрачное настроение.
Он подошел к очагу, и, не сказав ни слова, принялся раздувать тлеющие угли. Его движения были резкими, почти агрессивными, словно он вымещал на них свою злость. Я наблюдала за ним краем глаза, чувствуя, как напряжение нарастает в воздухе. Его взгляд скользнул по чистому столу, по аккуратно расставленной посуде, и на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление, но оно тут же сменилось привычной угрюмостью. Я закончила свой омлет и поставила тарелку в тазик с водой, чтобы потом вымыть.
Вскоре появился и второй обитатель этого дома – старик, чье лицо было покрыто глубокими морщинами, а глаза тускло мерцали, словно угасающие угли. Он был еще более жалким зрелищем, чем Морфин.
Папаша Меропы был таким же уродцем, как и его дети. Что вы хотели: инцест, пусть и дело семейное, — явно недостойное. Марволо был среднего роста, но странно сложен: очень широкие плечи и длинные руки в сочетании с блестящими карими глазами, жёсткими короткими волосами и морщинистым лицом делали его похожим на старую обезьяну. Морфин был его точной копией, лишь немного моложе. На безымянном пальце правой руки у него было массивное золотое кольцо с серым неприметным камнем. Если бы я не знала, что это и есть Воскрешающий камень, ни за что бы не подумала, что этот невзрачный булыжник обладает такой невероятной силой.
Встреча с отцом Меропы выдалась более чем странной. Он бросил на меня хмурый взгляд исподлобья, из-под густых, нависших бровей, и, не говоря ни слова, выхватил банку с моим букетом. В следующее мгновение она с грохотом врезалась в стену, разлетаясь осколками по всей кухне, унося с собой и мои надежды на хоть сколько-нибудь нормальный разговор. Я замерла, словно кролик, парализованный взглядом удава, не зная, что сказать или предпринять. Марволо продолжал сверлить меня взглядом, в котором бушевала дикая, необузданная ярость, перемешанная с глубокой, затаенной печалью. Во мне тоже закипала злость, клокочущая в груди, но не находящая выхода.