Муж не раз за мной в последние месяцы на работу захаживал, даже с цветочками иногда – девчонки млели и завидовали, мол, какой он у тебя заботливый и романтичный. И даже за меня перед Первицким вступился, когда тот надуманный штраф влепить хотел из-за того, что отказалась обслужить клиентку, которая притащилась с пережженными посиневшими волосами, думая, что я фея. Целый час они тогда за закрытыми дверями мужской разговор вели, и Гошка вышел довольный, объявил, что все уладил.
Я тогда неделю своего героя обхаживала, пылинки сдувала, вареники его любимые с капустой налепила и даже взять меня сзади разрешила, хотя все предыдущие годы отказывалась… И не зря, как выяснилось, отказывалась - не любительница я такого. От слова «совсем».
А ведь папа, как в воду глядел.
- Смазливый он у тебя… и подбородок безвольный, - вынес вердикт отставной офицер девять лет назад, когда вместе с мамой с Сахалина на свадьбу прилетал. – Но раз любишь…
- Люблю, папочка! До смерти люблю!
И вот теперь великая любовь всей моей жизни дрожала яйцами в коридоре, обливаясь потом и то краснея, то бледнея.
- А ты сама подумай, что в тебе не так, Светлакова, раз от тебя мужик к другому мужику сбегает? – вкрадчиво произнес Первецов, разворачивая меня к висящему в коридоре зеркалу.
Оттуда на меня посмотрело заляпанное с ног до головы пугало тридцати двух лет, с крашенными светлыми волосешками, наспех собранными в пучок, с которого сейчас стекала дождевая вода, в старой ветровке, вылинявших джинсах – а кто в поход новое-то берет? – и с блеклым без косметики лицом.
А позади, положив руку этому недоразумению на плечо, стоял двухметровый накачанный самец с высокомерной миной и стильной стрижкой.
Гошка на заднем плане бегал глазами, боясь встретиться со мной взглядом. А ведь девки всегда вокруг него вились - рослый, поджарый, улыбается так, что сердце с ума сходит, глаза темно-зеленые… - а он меня выбрал. Я этим ещё и гордилась. И всегда себя… благодарной что-ли чувствовала, что такой, как он, выбрал такую, как я. Поэтому все в дом, все для него. На трех работах пахала те полтора года, когда он устроиться нигде не мог.
Не то чтоб я страхолюдина какая, а так, просто самая обыкновенная: метр шестьдесят два, верх стройный, но бедра полноваты, и волосы не так чтобы шибко густые, черты обычные, мелкие, глаза вот только тоже красивые, но опять же самые обычные – серые.
- И перепих ваш дежурный так себе.
- Я не говорил, что совсем так себе… - проблеял Гошка, но Первицкий на него внимания не обратил.
- Даже ребенка ты ему за все девять лет так и не родила, так какой от тебя прок, как от женщины? – Поморщился. - И хоть бы корни прокрасила, что-ли. Ты ж в салоне как-никак работала. Да, к слову, Светлакова. Ты уволена.
Интересно, кого-нибудь ещё увольнял шеф, грозно потрясая членом?
Отупение вдруг разом схлынуло. Дура! Господи, какая же я феерическая дура, что поверила в эту идиотскую лотерею! Ещё умилялась, что Гошка так трогательно прощался, сам бутеры мне с сыром тем утром приготовил, в щечку чмокнул…
А сам в этот же день в нашей койке чмокал Первицкого…
Всегда считала, что такие вот ситуации для анекдотов и ток-шоу нарочно из пальца высасывают, чтоб народ поржал, а в реальности их не бывает. Но сейчас грудь полоснуло такой острой болью, что в глазах потемнело, и стало нечем дышать. Будто сердце вырвали, плюнули на него и швырнули в мусорку вместе со всей моей гребаной жизнью.
Я медленно повернулась к Первецову, сжав кулаки, и тем же незнакомым хриплым голосом произнесла.
– Вон отсюдова. – И заорала во всю мощь легких ему в лицо. – Оба нахрен катитесь из моей хаты!!!
- Правильно говорить «отсюда», Светлакова, - произнес Первецов, брезгливо отирая лицо ладонью и не сдвинувшись ни на миллиметр. – Дерёвня, как есть дерёвня: быдлом темным родилась, быдлом и помрешь. И вон не мы, а ты. Или забыла, что хата-то не твоя?