Моя… ещё как моя! Я с шестого класса во время нереста на икороперерабатывающем заводе вместе с мамкой подрабатывала, руки потом над перчатками в язвах от тозлыка были. Плюс родители разменяли свою трехкомнатную, чтоб нам с мужем денег на свою отдельную в новой жизни в новом городе добавить – подарок свадебный.
Вот только записана она на Гошку: я из предыдущей выписывалась, плюс переезд, круговерть с поиском работы, не до того было, а потом, вроде, и незачем: живем же в мире да согласии, и хорошо.
Я глянула на Гошу, который все глаза прятал.
А голый Первецов стоял вплотную, без капли стыда на наглой лосьонами мазанной морде, и цинично усмехался.
- Тварь!
Рука сама взметнулась, но ударить не успела: он перехватил и вывернул так, что я упала на колени, заскулив.
- Настюх! – дернулся ко мне Гошка, но Первецов ладонь выставил.
- Иди-ка завари мне кофейку, Гошик.
Заваривать кофе Гошик не пошел, но и меня с пола подымать не стал. Стоял рядом, переводя жалобный взгляд с меня на Первецова и обратно, губы кусал. А ведь и правда подбородок безвольный…
Я вырвала руку, кое-как сама вскочила и, распахнув дверь, выбежала наружу.
И бежала, бежала, бежала…
Очнулась только через несколько кварталов от света фар в глаза и дикой боли в ноге, обнаружив, что мчусь вдоль дороги под проливным дождем, вся расхристанная, прижимая запястье к груди.
Прихрамывая, дотащилась под козырек ближайшего дома и привалилась к стене, прикрыв глаза.
Господи, как же мне хотелось умереть!
Минут десять я просто стояла, а потом рука машинально потянулась позвонить Ирке, и только тогда до меня дошло, что мобильник остался в рюкзаке, а рюкзак в квартире. Теперь уже не моей квартире. Вместе со всеми остальными вещами, ключами и кошельком.
Только паспорт лежал в заднем кармане джинсов, любовно обернутый в целлофан, чтоб не намок. Его я всегда при себе таскала.
Ещё через секунду дошло, что звонить Ирке бесполезно – она же вчера по горящей со своими в Турцию на десять дней рванула. Все родственники, кто приютить бы мог, на Сахалине да во Владивостоке остались, а в гостиницу без денег, вот ведь неожиданность, не пускают.
Значит, придется обратно домой… Но при мысли о том, чтобы вернуться в квартиру, где эти двое, может, опять делом занялись, я чуть снова не заскулила. Да лучше на улице подохнуть! Только чтоб не так больно, чтоб не чувствовать эту раздирающую выворачивающую нутро боль!
В животе вдруг приземленно заурчало, и я разразилась злым истеричным смехом, вспомнив, как по пути с автобуса голову ломала, чего бы такого вкусненького Гошке на романтический ужин сварганить, чтоб его на всю ночь потом хватило.
Сунув руку в карман, пересчитала оставшуюся после проезда наличку: вместе с мелочью двести рублей ровно.
Что делать, когда оказался в полной заднице? Правильно: вогнать себя в ещё большую задницу. И я, прихрамывая, потащилась к ларьку на остановке.
- Шаурму и бутылку водки.
Уставшая продавщица оторвалась от кроссворда. Оглядела меня и паспорт спрашивать не стала, хотя я его приготовила, специально из целлофана вынула. Впервые в жизни все-таки водку покупаю, торжественный момент, так сказать.
- Сто девяносто три рубля пятнадцать копеек.
Я от щедрости души все двести оставила и вывалилась обратно, под проливной дождь. Возвращаться на прежнее место под крышу не стала. Прям так и села на обочину дороги: шаурма в одной руке, бутылка водки в другой.
Развернула пакетик, отогнула испачканную майонезом бумагу, откусила сразу треть фаршированной лепешки, пожевала и тут же выплюнула, судорожно откашливаясь и вытирая рот рукавом – испорченная…
И вот эта-то прокисшая шаурма и стала последней каплей, будто мир окончательно мне средний палец показал.
Внутри что-то прорвалось, и я наконец завыла в голос, размазывая слезы и сопли по лицу, хотя за шумом дождя и дороги меня не было слышно, да и некому было слушать эти рыдания – редкие прохожие спешили мимо, в свои теплые квартиры, к любящим женам и мужьям, обходя стороной грязную плачущую возле дороги тетку, для которой жизнь закончилась.