В голосе рано поседевшего врачевателя слышалась усталость.
— А как же запрет на ввоз крепких напитков, а? — командир сел в кресло, положил рядом с ним меч и потер лоб, будто пытаясь так избавиться от трудных мыслей. — Я для кого его писал?
— Я лекарь. Мне можно. В ведомостях водка числится лекарством, — повернувшись спиной к огню, невозмутимо ответил Дьерфин.
— И не придерешься, — усмехнулся Фонсо.
— Ага… Так что отпускать буду по рецепту. Не больше двух рюмок на человека, — блаженно прикрыв глаза, врачеватель постепенно согревался у камина. — И то в особых случаях.
Эстас покачал головой, откинулся на спинку, глубоко вдохнул, наслаждаясь потрескиванием поленьев и запахами этой комнаты. Дерево, горячие камни, влажная ткань плаща, специфический аромат смеси лекарственных трав и меда. Дьерфин Дарл не был алхимиком, но вовсе необязательно быть им, чтобы готовить простейшие микстуры и пастилки от кашля. А за каких-то две недели до дня Триединой они — самый ходовой товар.
— Отряди мне людей на сбор мха, ладно? — все еще не открывая глаз, пробормотал Дьерфин.
— Для пастилок и сиропа? Конечно, отряжу, — несколько раз распрямив и снова сжав саднящие после боя с чучелом пальцы, ответил Эстас. — Рысям первым понадобится. Сам знаешь, какая погода в горах.
Лекарь промычал что-то невнятно-согласное и завел руки чуть за спину, чтобы согреть озябшие ладони.
Недолгую тишину нарушил стук в дверь — Агата и Марика принесли ужин. Что примечательно, не только Дьерфину, но и командиру. Лишнее подтверждение тому, что рыси наблюдали за начальством и знали, куда Фонсо пойдет, если нужно успокоиться и поговорить.
Когда служанки ушли, лекарь скинул плащ и надел поверх темно-зеленого мундира серую кофту. Пока мыл руки, мурлыкал какую-то новую мелодию.
— О чем песня? — откладывая на другой край стола толстый справочник, чтобы ничем случайно не капнуть, спросил Эстас.
— О зеленоглазой Кэйтлин, — охотно пояснил Дьерфин. — Из столицы купцы привезли вместе с товаром. Говорят, принц Густав сам сочинил. Нравится мне это королевское «сам», жаль, что имени настоящего автора мы не узнаем.
— Зря ты так про принца. Он хорошо играет на трех инструментах и частенько пишет музыку. Действительно сам, — подчеркнул командир, с удовольствием вдыхая аромат грибного супа.
— Тебе, бывшему кадету, лучше знать, — миролюбиво пожав плечами, Дьерфин не стал спорить и поставил на стол стеклянные рюмки и пузатую бутылку в оплетке.
Водка, легкая и не горькая, коротко обожгла пищевод и оставила яркое вишневое послевкусие. Прикрыв глаза от удовольствия, Эстас прислушивался к ощущениям, к волне тепла, идущей по телу. Свежий серый хлеб, еще горячий суп — отогрелись пальцы, злость притупилась, раздражение ушло на второй план, дышать стало легче.
— Рассказывай, что гонец принес, — Дьерфин с видимым наслаждением ел суп и с любопытством поглядывал на командира.
— Ее Величество собирается меня женить, — как на духу выпалил Эстас.
— С чего вдруг? — удивился лекарь, русые брови вопросительно взметнулись.
Фонсо пожал плечами и придвинул тарелку с рагу.
— Я так понимаю, отказаться нельзя, — предположил Дьерфин и, дождавшись утвердительного кивка, спросил: — И когда у тебя свадьба?
— Думаю, через три дня, — сухо бросил Эстас.
Лекарь закашлялся, помотал головой и потянулся к бутылке.
Фонсо с горечью наблюдал, как водка льется в рюмки. Трата доброго напитка — в его случае и бутылка не поможет! Постепенно возвращалась прежняя злость, и снова хотелось избить чучело. Но что толку? Хорошо, конечно, хорохориться, обещать себе, что свадьбы не будет, но королева принудит. Найдет, чем и как надавить, и принудит, лишь бы унизить.
Вторая рюмка не притупила мерзкое, царапающее душу, поселившееся в сердце чувство собственного бессилия. Эстас старался делать все, чтобы оно не появлялось в его жизни! Даже о каждом новом отказе на ходатайство пытался думать, как о возможности подать очередное прошение. Это была следующая ступенька к успеху, шаг к восстановлению справедливости!
К тому, что королева делала его бесправным, он за годы привык, но уже почти ненавидел незнакомую женщину за то, что вернула это отвратительное чувство, за то, что станет его олицетворением.
— Кто невеста? — в голосе Дьерфина слышалась хрипотца.
— Не знаю, — буркнул Эстас, зло опустошив рюмку. — Не наливай мне больше.
Лекарь понятливо кивнул.
— Любовница чья-то. Убрали из столицы, чтоб глаза не мозолила, — раздраженно умащивая на ложке растрепанный кусок говядины, продолжал Фонсо. — Приданое дали. А сама леди Льессир, поверенная королевы, сопровождает… деву.