Эстас Фонсо почувствовал себя племенным быком и одновременно наемником, которому заплатили за изнасилование. От сравнения было тошно, начали предательски дрожать пальцы, перехватило дыхание, а эта ужасная женщина все не останавливалась.
— Если ваша жена забеременеет позже, денег вы не получите, а будущего супруга для вашей дочери подберет Ее Величество. Если ваша жена не забеременеет вовсе, и вы доведете дело до развода, то получите только землю, но не титул, а ваша дочь не сможет поступить в столичный пансион. Это понятно?
— Понятно, Ваше Сиятельство, — выдавил командир, молясь Триединой, чтобы условия на этом закончились.
— И последнее, — возвестила леди Льессир, а у Фонсо сердце заколотилось в предчувствии особой подлости. — Учитывая обстоятельства этого брака, Ее Величество настаивает на праве годи.
Эстас вздрогнул, встретился взглядом с поверенной, приберегшей самый унизительный пункт напоследок.
— Поскольку действует право Аттирса, у вас есть целых три ночи, чтобы склонить жену к близости. Если не сможете сами, то за консуммацией брака на четвертую ночь проследит священник и… благословит этот союз, — придворная гадюка не скрывала злорадства.
— Я согласен на все пункты, кроме этого, — едва слыша собственный голос за биением сердца, выпалил Фонсо.
Леди Льессир отрицательно покачала головой:
— Либо вы принимаете договор целиком и без изменений, либо начинаете оплакивать дочь.
Он заставил себя дышать ровно, снова посмотрел в глаза поверенной. Нужно было догадаться, что королева с подругой постараются унизить его так, как только возможно. И они знали, что ради одного лишь титула Эстас Фонсо на весь этот кошмар не согласится, а потому шантажировали Тэйкой.
— Я должен прочитать, что подписываю, — сухо бросил он.
— Конечно, — леди Льессир протянула ему договор.
Кроме обычного в таких случаях пункта о неразглашении условий, в документе нашлось еще одно положение, которое поверенная не упомянула. Эстасу временно запрещалось рассказывать жене и ее горничной о титуле баронета, о трибунале, о том, что на самом деле произошло в Хомлене и Рысьей лапе восемь лет назад. Также он должен был проследить за тем, чтобы в первые три месяца никто из жителей крепости и Хомлена об этом не заговаривал. Учитывая, что здесь правду знал только Дьерфин, а в город виконтесса не ездила бы сама, условие было вполне выполнимым.
— Это не просто договор на бумаге, господин Фонсо, — наблюдавшая за ним леди Льессир, дождалась, когда командир дочитает до конца. — Это магическая клятва.
Эстас кивнул, соглашаясь. Так надежней. Не хотелось бы, чтобы Ее справедливое и милостивое Величество «позабыла» о своих бумажных обязательствах.
Поверенная сняла с пальца золотое кольцо с крупным голубым топазом:
— Это кольцо Ее Величества. Я носила его, чтобы у него появился мой отпечаток посредника.
Обычный прием, к которому прибегали в подобных случаях, не насторожил. Кроме того, Эстас знал, что, благодаря особым формулам магов-артефакторов, даже неодаренные почувствуют, если данная для подтверждения клятвы вещь принадлежала не тому человеку. Поэтому нащупал на шее тонкую цепочку с символом Триединой:
— Мой залог, — оборвав ее, Фонсо протянул поверенной сияющий золотом оберег.
Ладонь холодом и подлостью жгло кольцо с топазом, подписи красовались на документах. Дело сделано, договор заключен. У всего есть цена, особенно у того, что никогда не собирался продавать.
Глава 20
— Как прошел ужин? — любопытная Джози ждала под дверью и просто изнывала от нетерпения.
— Так же, как и знакомство, — ответила я, пригласив подругу в комнату. — Холодно, чопорно. Леди Льессир — это леди Льессир, вела себя с командиром так же, как и со мной.
— Он-то, в отличие от вас, это заслужил, — мстительно буркнула Джози.
Я с сомнением покачала головой:
— Не знаю, что и думать. Будь все так просто, мне бы показали полный протокол трибунала, а не какие-то куцые выдержки. Нужно попросить Артура поискать в архивах.
— Это хорошая идея, — подруга согласно закивала.
В этот раз Джози отнеслась к подсказкам некромантского чутья с большой долей скепсиса. Она считала рассказы горничной леди Льессир, те слухи, которые она помнила о случившемся в Хомлене, и мои слова о подшивке более соответствующими истине. Мои сомнения она с горечью объясняла тем, что я, как и любой человек в таком положении, просто не хотела верить в вопиющую подлость и низость навязанного мужа.