На ее пальце блеснуло обручальное кольцо, книга послушно открылась на нужной странице.
Внимание леди явно привлекла иллюстрация. В самом деле, как можно игнорировать картинку, на которой человек в рясе держит свечу, наблюдая за изнасилованием привязанной к кровати женщины? Книга была коллекционной, подарочной, оттого одним ярким изображением издатели не ограничились. Нашлось место и второй картинке, где священник с мужем менялись местами, и чертежам ритуальных предметов, которые могли использовать годи в возрасте.
Виконтесса коротко глянула на Фонсо и, прикрыв узкой ладонью рисунок, начала читать главу. Эстас наблюдал за леди, молчал и пытался придумать, как продолжить разговор. Любая возможная реплика казалась глупой и нарочитой.
— Право годи вступает в силу на четвертую ночь, — выдохнула виконтесса, закрыв книгу. — Вы пытаетесь показать мне выгоды соития только с вами, пугая языческим обрядом?
Он отступил на шаг, будто она его ударила.
— Я не хочу и не собирался принуждать! Изнасилование никогда не было в числе моих подвигов, — зло отрезал Фонсо.
— Но по доброй воле я не соглашусь, — глядя ему в глаза, твердо ответила виконтесса. — Вы не убедите меня.
Пауза и тон подчеркнули, что именно Эстасу рассчитывать не на что.
— Я не для этого пришел! — собственная нерешительность обернулась против него. И эти слова прозвучали грубо, резко, даже неприязненно.
Виконтесса изумленно вскинула брови. К счастью, промолчала.
Подавляя желание пройтись по комнате, чтобы хоть как-то сбросить напряжение, Эстас Фонсо тщетно искал подходящие фразы. Раздраженно выругавшись про себя, выпалил, указав на остриженные волосы:
— Сколько их было?
Виконтесса недоуменно нахмурилась.
— Боюсь, не могу уследить за ходом вашей мысли.
Он набрал побольше воздуха и выдохнул:
— Сколько у вас было мужчин?
Леди Россэр покраснела и так непритворно смутилась, что ответ Эстасу уже и не требовался. Он знал, что Дьерфин прав. Это подпитало злость на леди Льессир, на себя и на собственную беспримерную безмозглость!
На бледных щеках виконтессы румянец выглядел болезненно, а она сама показалась очень хрупкой, как статуэтка из драгоценного фарфора. Но вызова во взгляде изумрудных глаз не стало меньше.
— Я ваш муж, я имею право знать, — сурово добавил он и, сообразив, что этот довод виконтесса точно не посчитает убедительным, поднял руки в примирительном жесте и сменил тон на увещевательный.
— Послушайте, я не хочу доводить до этого, — Фонсо указал на книгу в ее руках. — Но консуммация нужна. Поверенная очень заинтересована. Да и другие следят, ждут. Вы же понимаете.
Виконтесса кивнула:
— Понимаю.
— Нам лучше разобраться сейчас. Чем убедительней это будет выглядеть, тем быстрей уедет леди Льессир. Те, кто устроил этот брак, должны остаться довольны, — чувствуя, что опять и так не к месту распаляется, подчеркнул Эстас.
Леди молча кивнула.
— Сколько мужчин у вас было?
Она покраснела еще гуще и, глядя в глаза собеседнику, твердо ответила:
— Ни одного.
— Так я и думал, — хмуро выдохнул Фонсо, отгоняя премерзкую мысль, навеянную картинками в подарочной книге.
Виконтесса удивленно вскинула брови и, к счастью, не уточнила, почему это признание Эстаса совершенно не сочеталось с его прежним поведением.
— А волосы? В самом деле боевое ранение?
Она чуть помедлила с ответом, но серьезных глаз не отвела:
— Мне отрезали волосы, а могли забрать жизнь.
Эстас снова почувствовал себя полным недоумком. Он должен был догадаться, в чем дело. Должен был понять, что королева так отомстила сопернице, «зеленоглазой Кэйтлин». Должен был! А позволил чувствам полностью затмить разум. Позволил превратить себя в орудие, в средство унизительной мести.
Стыд и вина разъедали душу. Хотелось как можно скорей выйти из этой комнаты, не видеть виконтессу, не чувствовать на себе ее изучающий, спокойный взгляд.
— Тогда это вам, — с этими словами Эстас Фонсо протянул леди флакон.
Она не взяла, на бледном лице читалось недоверие.
— Это куриная кровь. Дьерфин, лекарь Дарл, хранит про запас немного. Для каких-то зелий. Набрызгайте на простыни. Постарайтесь до отъезда леди Льессир изображать недомогание. И злость на меня.
Он говорил сухо, рубил фразы, с каждой минутой все больше бесился из-за собственной дурости и мечтал об избиении чучела, горячей воде и сне. Пусть коротком, лишь бы без сновидений.
Виконтесса Россэр долго смотрела ему в глаза, протянула руку к пузырьку.