Ей вдруг стало стыдно: нельзя же быть такой эгоисткой! Скорчила гримасу — нет, не от боли в плече, от боли душевной.
— Постараюсь отплатить тебе тем же, — пообещала она Никлаусу, рану которого уже заканчивали бинтовать.
— Уж лучше постарайся не дать себя прикончить! — снова усмехнулся тот. — Тем более что ты давно стал легендой…
— Какой еще легендой?
— Какой-какой… Спасая тебя, я не знал, кто ты есть, но на самом деле твое имя и чудеса, что ты творишь, известны всему полку.
Мери обомлела. А фельдшер, помешав ей двинуться, удивленно спросил:
— Значит, это ты — чокнутый?
— Вот видишь! — обрадовался Ольгерсен.
— Вижу… как не видеть… — притворно нахмурилась Мери.
— На тебя даже ставки делают! Эх, если б я только знал… — протянул он, и в глазах его блеснул задорный огонек.
— Ха! — отозвался фельдшер, накладывавший повязку «чокнутому». — Дело поправимое… Что ты, что он — верные кандидаты на тот свет, если судить по вашему поведению. Оба ненормальные. Рано или поздно встретитесь в аду!
— Слушай, а это правда… ну, насчет того, что оба? — не обращая внимания на лекаря, спросила Мери.
Ольгерсен выпрямился во весь рост и потянулся, продемонстрировав настолько красивое мускулистое тело, что Мери разволновалась чуть не до обморока.
— Бог свидетель, — отвечал Никлаус, даже и не подозревавший, какое произвел впечатление, — у меня есть, конечно, кое-какие задатки, позволяющие составить тебе конкуренцию. Хотя, думаю, все-таки сделать это было бы нелегко. Даром что рядом со мной ты кажешься просто-таки тщедушным малышом…
Действительно, когда Ольгерсен встал, оказалось, что Мери едва достает ему до плеча.
— Слушай, Никлаус, ты бы вел себя поспокойнее хоть какое-то время! — проворчал хирург, собираясь уже отойти к другим раненым. — Если загрязнишь рану, она от инфекции воспалится, и я вынужден буду ампутировать тебе ногу.
— Да будет тебе ворчать, Таскай-Дробь! — весело откликнулся тот. — Неужто я не знаю, что делаю!
— Уж конечно! Всегда так говоришь… Но мне-то до смерти надоело тебя штопать!
Мери догадалась, что за шутливой перебранкой врача и пациента кроется настоящее и прекрасное братство. Похоже, Никлауса Ольгерсена тут все не просто высоко ценят, но и привычки его знают.
— Надо бы добраться до твоей части, — сказал великан Мери.
Отказавшись от предложенного ему костыля, он поморщился, стоило ему при шаге перенести вес своего тела на больную ногу. Что до Мери, то и ее стало донимать раненое плечо.
— Ладно, пошли, Рид! Пусть эти шарлатаны занимаются своими делами.
— Нечего указывать шарлатанам, им плевать на твое мнение, Ольгерсен! — буркнул хирург, притворяясь обозленным.
Едва они вышли из палатки, Никлаус признался:
— Он мой двоюродный брат. И я для него просто наказание Господне!
Мери звонко расхохоталась. Ей-богу, этот Никлаус Ольгерсен с каждой минутой нравился ей все больше и больше.
— А в твоем подразделении нет случайно места для кадета? — спросила она.
Ольгерсен остановился:
— В чем дело-то? Надоело пешедралом воевать?
— Главным образом надоело драться всякой ерундой вместо старой доброй шпаги. А потом, — добавила она, — если судить по твоим и моим талантам, из нас могла бы выйти славная команда. Так почему бы нам не удвоить ставки и не набить мошну?
— Ты что, серьезно, Рид? — удивился Ольгерсен, замерев возле нового знакомца.
Мери, кажется, никогда в жизни не говорила так серьезно. Если ходят такие слухи, если на нее делают ставки, заключают пари, так почему бы этим не воспользоваться? Она ни в чем себе не изменит, тут сомнений нет, ну и почему тогда не собрать плоды посеянного? Это к тому же позволит ей быстрее заработать и вернуться к Корнелю.
Ольгерсен размышлял.
— С этой проклятой ногой рискованно брать на себя обязательства, понимаешь, Рид… Но в принципе твое предложение стоит того, чтобы над ним подумать.
— Договорились. А пока думаешь, побереги себя, фламандец! — посоветовала она, решив про себя немедленно, как только вернется в часть, заняться переводом в кавалерию.
— И ты себя, англичанин!
Она ушла, Ольгерсен остался — идти ему было трудно, болела нога. Конечно, Никлаус был смелым и мужественным человеком, но не дураком и не упрямцем. Он смотрел, как удаляется от него солдат Рид, и думал: «Черт побери! Такой товарищ один стоит целого полка!»