— О чем задумался, Рид? — спросил Никлаус, когда они вошли в свою палатку.
Мери, еще одетая, вытянулась на одеяле, исподтишка разглядывая Ольгерсена в неярком свете масляного фонарика и мечтая. Спустилась ночь, вот-вот прозвучит сигнал гасить огни.
— О моем сокровище, — улыбнулась она.
— Да ну, гроши какие-то, — засмеялся в ответ Никлаус, видимо, подумав, что она говорит о выигранном пари.
Но Мери покачала головой:
— Нет, я не о выигрыше. Совсем о другом. О другом — и это действительно сокровище! Настоящее огромное богатство, ты такого и представить не в силах!
— Но ты же мне расскажешь? — то ли вопросительно, то ли утвердительно проговорил он и зевнул.
— Может, и расскажу. Зависит…
Никлаус снял мундир и нижнюю сорочку, собираясь ложиться. В низу живота у Мери разгорелось пламя. Она повернулась и, нащупав колесико фонаря, прикрутила его почти до отказа. Так можно было быть уверенной, что снаружи их теней не будет видно.
— Эй! Рид! От чего зависит-то? — дернул ее Никлаус.
Он вытянулся рядом, словно какой-нибудь обычный сосед по койке.
Тогда Мери сползла со своей постели и, стоя на коленях прямо перед его лицом, начала расстегивать крючки на мундире. Никлауса одолевала зевота, он жмурился, как кот на солнышке. Но когда он снова открыл глаза, так и не дождавшись ответа на свой вопрос, «солдат Рид» заканчивал освобождать очень миленькие грудки из-под стягивавшей их плотной повязки.
Между двумя белоснежными полушариями посверкивали нефритовый «глаз» и подвеска с изумрудом.
— …зависит от тебя, — завершила свое условие Мери.
Никлаус так и раскрыл рот.
Однако удивление и растерянность его длились недолго. Их жадные взгляды встретились, и Мери прильнула к своему сержанту. Рука Ольгерсена проскользила до заветного местечка между ногами, еще затянутыми в форменные штаны, и нащупав там утолщение от вложенной Мери, как обычно, свернутой в трубку тряпки, на миг замерла.
— Давай, давай, исследуй получше, сержант, все проверь! Убедишься, что солдату Риду есть чем тебя удивить! И так будет всегда!
Сержант опрокинул ее на спину и склонился над ней. Он был в восторге оттого, что инстинкт его не обманул.
— Ох, невозможная ты, немыслимая! — прошептал он. — Никогда ни одна женщина не вела себя так, как ты. Никогда ни одна женщина не пошла бы служить солдатом в регулярную армию.
— Потом все объясню. Завтра. А сейчас, этой ночью, люби меня. Всю ночь люби — я изголодалась, сто лет не занималась этим!
Никлаус не заставил повторять ему это предложение дважды.
27
Они так и не разжали объятий до утра, когда прозвучал рожок к побудке. Мери открыла глаза первой и, опасаясь, как бы кто-нибудь не ворвался, по простоте, в их палатку, заторопилась одеваться. Никлаус придержал ее, вынудив повернуться к нему. Он улыбался.
— Чего ты? — спросила Мери.
— Я только хотел убедиться, что все это мне не приснилось!
Мери, еще совсем голая, склонилась к нему, чтобы поцеловать.
Потом быстро поднялась — куда быстрее, чем хотелось, — и стала облачаться в солдатскую форму с удвоенной скоростью. Любовник последовал ее примеру, все его мысли так перепутались, что он не смог бы ни обнародовать их, ни выяснять что бы то ни было. Тем более что пришла пора получать у командира новые приказания, то есть идти в штабную палатку. Мери впилась в него решительным взглядом и процедила сквозь зубы:
— Только попробуй сказать об этом кому-нибудь хоть словечко, Никлаус, своей рукой тебя прикончу!
В первый момент Ольгерсен решил, что подруга шутит, но увидев, насколько серьезно выражение ее лица, ответил уже не таким легкомысленным тоном, каким собирался:
— Не такой я дурак! И потом… от этого слишком много потеряли бы армия вообще и я в частности. Хм, я, пожалуй, все же больше… Пока твое поведение в бою заставляет верить, что у тебя есть яйца, а не груди, хотя после боя все оказывается совсем наоборот, твой секрет останется в неприкосновенности. И наша дружба тоже. — И вышел из палатки — побриться.
Мери на минутку задержалась, потянулась всем телом и подумала, что не зря открылась ему…
Начавшийся день оказался неимоверно трудным: согласно полученному на рассвете очередному приказу, им следовало передислоцироваться ближе к передовым позициям, а для огромного числа раненых тронуться с места означало верную смерть. Впрочем, если бы их оставили тут, но без врачей, это привело бы к тому же результату. Под нажимом Никлауса и некоторых других сержантов и после долгих переговоров лейтенант выторговал, наконец, право разделить своих людей на две группы. Хватит и того, что вчерашняя битва так сильно проредила численный состав формирования! Большая часть, как только разберут палатки и уложат вещи, пойдет впереди, а второй обоз — с ранеными и всем, что им может понадобиться в дороге, — присоединится к авангарду завтра. Это позволит лекарям малость подкрепить силы раненых, способных хоть как-то передвигаться.