Никлаус спросил, не хочет ли кто-нибудь добровольно остаться в арьергарде, побыть еще денек на старом месте. Мери без колебаний вызвалась, радуясь возможности хоть немножечко отдалить этот ад.
Она помогала товарищам нагружать повозки первого эшелона. Лагерь потихоньку вымирал, на месте палаток, командных пунктов и походных мастерских скоро не останется вообще ничего, кроме полевого лазарета и нескольких биваков близ огня, который добровольцам было поручено поддерживать. Им оставят провизию и боеприпасы, а затем человеческий караван тронется в путь…
Мери с Никлаусом, чувствуя облегчение, долго смотрели ему вслед.
Когда спустилась ночь, Никлаус, прежде чем согласиться выслушать историю Мери, сполна насладился ею самой. Подруга радовала, удивляла, восхищала его, и восхищение это росло с каждой минутой. Они сплачивались все теснее, и Никлаус в мыслях благодарил свою интуицию, подтолкнувшую его спасти солдата Рида.
Назавтра потребовалось добрых десять часов, чтобы добраться до нового места дислокации, находившегося в пятнадцати лье от прежнего лагеря. Двоюродный брат Ольгерсена старался сохранить тех из своих подопечных, которых ему удалось сберечь в течение ночи.
— Чтоб они были прокляты, эти приказы! — возмущался хирург. — Очень мне надо было зря задницу рвать, людей спасая!
Никлаус не спорил, да и как тут поспоришь? Вот хоть этого парня взять, который несколько раз прикрывал его на передовой, — он тоже попал в число тех, кого следовало принести в жертву, бросить на произвол судьбы! Сержант переживал, глядя, как парню ампутируют ногу, как несчастный борется с лихорадкой… Теперь он вряд ли сможет сесть в седло… Как и другие, если выпутается из этой передряги, несколько недель спустя окажется в Бреде, в госпитале. Несколько недель… Хватит времени, чтобы потерять еще многих товарищей!
— Что за скверное дело — эта война! — проворчал Ольгерсен, выплевывая комок жевательного табака на дорогу.
Они с Мери ехали бок о бок, и у обоих глаза были обведены темными кругами от бессонницы — одной на двоих.
— Ну а что ты собираешься делать после нее? — спросила Мери.
— Не знаю пока… Может, и впрямь искать сокровища! — вроде бы пошутил он.
— Хм… А если мне не захочется делить их с тобой?
— Ба! — совсем уж развеселился Никлаус. — Значит, найду способ заставить тебя переменить мнение!
Мери не успела ответить: первая повозка, в которой лежали раненые, остановилась. Всадники в едином порыве пришпорили лошадей, чтобы скорее добраться до нее и посмотреть, что случилось: до того они ехали позади обоза, прикрывая тылы.
Оказалось, что смерть уже сделала свое черное дело: только что отдал Богу душу сосед Никлауса по передовой во время последнего боя. Сержант приказал похоронить товарища, согласно его последней воле, под каштаном на обочине дороги, там, где начиналось поле…
Прибыв в лагерь, они узнали, что намечен совершенно новый план битвы. Никлаус пришел в ярость. Всякий раз эти чертовы планы меняются, причем неоднократно, и всякий раз их ждет одинаково печальный итог. Ни победителей, ни побежденных — только убитые и раненые. И вызванная таким финалом постоянная горечь при мысли о том, кому вообще все это нужно.
Проследив за тем, как разбили лагерь, Ольгерсен, которому нечего стало делать, решил утопить горе в выпивке. Мери отправилась играть с товарищами в кости, а когда вернулась в их с Никлаусом палатку, тот уже, шумно похрапывая, спал. Скоро ее дыхание слилось в едином ритме с его дыханием, и она заснула с ощущением, будто целый мир, вся земля держит ее в своих объятиях.
Два месяца спустя Мери поняла, что страхи ее оправдались. Вот уже несколько дней ее с утра тошнило, да и вообще было сильно не по себе. Она ничего не говорила Никлаусу, но чем дальше, тем больше уверялась в том, что это из-за беременности. Их союз становился все крепче, и теперь они испытывали друг к другу нечто куда более серьезное, чем обычная привязанность или обычное влечение. И они не переставали удивляться друг другу, радуясь новым открытиям.