Мэтр Дюма прервал свой рассказ, шумно и продолжительно высморкался, и лишь потом продолжил:
— Я спросил: но как же мне называть вас? Мальчик ответил: как вам больше нравится, подберите имя сами, лишь бы вам было приятно произносить его, меня-то устроит любое. Так он стал Матье. Но, представьте себе, наверняка только я один так его и называю до сих пор. Для всего остального мира он давно уже стал маркизом де Балетти, патрицием, входящим в Большой Совет Венецианской республики. Так что удивление, которое он вызывал при первой встрече, со временем преобразовалось в почтение к нему и восхищение им…
— Но как это у него получилось? — не утерпела Эмма, куда более заинтригованная, чем в начале рассказа старика.
— Забавно, но все началось с очередной моей вспышки гнева. Я находил просто глупостью, полным абсурдом то, что одаренный юноша попусту растрачивает время, работая на старика, воспроизводящего опыты предшественников, но не способного продвинуть их вперед ни на йоту. Моего таланта хватало на мою прямую профессию, я говорил вам, но на страсть — нет, его, увы, недоставало. Я составил все свои реторты в одну из комнат, к великому недовольству моей супруги, считавшей неразумным и даже преступным оборудование алхимической лаборатории с печью в этом здании. И тот случай, когда Матье доказал мне свою привязанность и уверенность в том, что мы сумеем достичь выдающихся результатов, был связан с тем, что мальчик опрокинул кислоту, которая тут же въелась в воск, коим были натерты доски пола. А меньше всего на свете Матье хотелось бы встревожить или разозлить мою жену.
— Ох, правда, правда, это ты верно говоришь, — поддакнула мадам Дюма. — Мальчик даже старался использовать всякую возможность сделать мне приятное!
— Катастрофа казалась неминуемой, мой гнев разом утих, а мальчик кинулся исправлять ошибку. Он выбежал из комнаты, вернулся с тряпкой и принялся уверять, что к приходу Жанны все будет исправлено наилучшим образом. А Жанна тогда ушла на рынок… Матье отказался от моей помощи, сказав, что ползать на четвереньках недостойно великого прокурора, каковым я являюсь. Но добавлю, что в то время меня страшно мучили приступы ревматизма, благородный мальчик знал об этом и не хотел моих страданий. Он услал меня вниз. А несколько минут спустя буквально скатился по лестнице с криком, что им сделано великое открытие и он должен немедленно меня с ним познакомить, но для этого требуются свечи, ручные подсвечники и фонарь… Матье был так настойчив, что я, не требуя никаких объяснений, подчинился и принес все необходимое. А он тем временем вытащил в коридор немногочисленную мебель из комнаты-лаборатории, включая стол, на котором стояли мои реторты и перегонный куб… В углу у стены стоял сундук — тот самый, что вы видите сейчас перед собой!
Он указал рукой на сундук с гербом Франциска I, который Эмма заметила сразу, как вошла в гостиную.
— Мы унаследовали этот сундук вместе с домом. Ни моей жене, ни мне не приходило в голову его переставить. А Матье попробовал и освободил пространство, которое сундук занимал. Потом, когда юноша встал на колени и пригнулся к полу, чтобы отчистить пятно, им же сделанное, он обнаружил, что дощечка, показавшаяся ему сначала просто латкой на половице, на самом деле — знак, что здесь крышка люка. А оттуда вниз шла лестница!
— И куда же она вела? — спросила Эмма, уже зная ответ.
— В круглый сводчатый зал, наверное, бывший погреб, — именно это нам открылось, стоило только спуститься по узким каменным ступеням, вырубленным в стене. Мы никогда не замечали, что комната на первом этаже несколько меньше находящейся над ней лаборатории — на взгляд было не сказать, а мерить мы не мерили… Согласитесь, такое не часто встречается. С какой целью это было сделано, так и осталось тайной. Как бы там ни было, проход был заложен, скорее всего, по приказу самой Анны де Писсле… Скажите, а в ее дневнике нет ли чего об этом?
Эмма покачала головой. Ей не хотелось придумывать, что там было, в этом несуществующем дневнике! Она сгорала от нетерпения услышать, что было дальше, и мэтр Дюма продолжил, счастливый в глубине души от представившейся ему возможности поделиться сокровенным со слушательницей, еще более внимательной, чем ребенок, когда ему рассказывают волшебную сказку.
— Первым, что останавливало взгляд, когда мы вошли в погреб, были сундуки, которыми подвал оказался буквально заставлен. В нем, таком маленьком, мы насчитали их целых семь! Все — такой же величины и такие же тяжелые, как тот, что передвинул Матье в лаборатории. Мы откинули крышки и — замерли, ошеломленные. Драгоценности, резные камни, роскошные ткани, ковры, редкостной красоты и стоимости фарфоровая посуда, хрусталь… Все, что Анна де Писсле могла рассматривать как свое богатство, все, что мог подарить ей щедрый Франциск I в качестве залога своей любви к ней, было собрано здесь, в этих сундуках, украшенных соединенными гербами короля и его фаворитки.