— Как бы я ни уважал вас, батюшка, — в бешенстве отвечал Никлаус, — если вы позволите себе еще раз таким вот образом оскорбить Мери, мы больше никогда в жизни не увидимся! Постарайтесь-ка узнать ее как следует, моя невеста сможет научить вас мно-о-огому, и ничуть не менее ценному, чем преподанное мне когда-то вами во время уроков, которыми вы так гордились!
Лукас Ольгерсен мнения пока не изменил, а вот нос повесил — гиганту, возвышавшемуся над ним, по крайней мере, на голову, противостоять было трудно. Да впрочем, и жизненный опыт тоже подсказывал: не всегда человека надо ценить по богатству или происхождению… Нотариус даже рассердился на себя в душе за то, что забыл такую простую вещь, и, вернувшись с сыном к дамам, постарался заслужить прощение дурным мыслям, на миг залетевшим в его голову, осыпая невесту сына тысячей знаков внимания, один приятнее другого.
А не прошло и трех недель, как он уже и сам понял, насколько были даже преуменьшены достоинства Мери, когда сын знакомил их. И нашел те, которые оценить мог только сам. Мери, скромная и трогательно искренняя, в это время готовилась под руководством будущей свекрови к свадьбе, и оказалась она воспитана намного лучше, чем можно было себе представить.
В тот сентябрьский день пари по поводу того, кто же таков на самом деле солдат Рид и правда ли, что состоится его свадьба с сержантом Ольгерсеном, заключали и мирные жители Бреды, и расквартированные там военные, так что Вандерлук, которого Никлаус перед своей отставкой во все посвятил, собрал целое состояние.
— Это будет ваш свадебный подарок! — смеясь, решил он, страшно довольный славной шуткой, которую сыграл с ним солдат Рид.
Среди тех, кто не переставал удивляться случившемуся, Вандерлук радовался и забавлялся больше всех.
Когда невеста шла к алтарю, чтобы присоединиться к ожидающим ее там пастору и Никлаусу, всем им — лейтенанту, бывшим однополчанам и множеству проигравших пари — пришлось признать, что Мери Рид одурачила их очень и очень ловко…
Ганс Вандерлук, ставший сержантом после отставки Ольгерсена, явился к своему начальству незадолго до свадьбы. Морозы в тот год ударили необычно рано, так и так вскоре пора уже было переселяться на зимние квартиры, вот он и попросил разрешения для бывших солдат Никлауса присутствовать на церемонии бракосочетания товарищей по оружию, ну а заодно и убедиться в справедливости своего проигрыша. Разрешение было получено легко, тем более что — как было сказано новоиспеченному сержанту — обсуждение условий велось успешно и появились все шансы на близкое подписание мирного договора.
Церемония, как и хотелось Мери, была короткой. С недавних пор ее мучили боли в пояснице, но она не хотела приписывать это недомогание беременности, а утверждала, будто вся причина в том, что она мало двигается…
Но была и еще одна причина, не оставлявшая ей иного выбора.
Чем ближе была свадьба, тем сильнее одолевали Мери сомнения в правильности своего решения, страх за последствия: пусть даже ей так хорошо в новой семье, пусть даже Никлаус холит ее, нежит и лелеет, пусть ей выпала самая огромная удача, и она счастлива, да, все это так и есть! Но это слишком… это чересчур прекрасно и досталось чересчур легко, чтобы оказаться правдой!
Когда пастор задал вопрос: по доброй ли воле выходит она замуж за Никлауса Ольгерсена, громко и торжественно огласив традиционную формулировку, — она еле удержалась, чтобы не сбежать, еле преодолела тошноту. Ребенок зашевелился в ее чреве, напоминая о том, что он есть и что она ответственна за него. Мери подавила в себе неукротимую страсть к независимости и свободе, убедилась в том, что жених смотрит на нее с любовью, и любовь эта способна помочь ей в преодолении каких угодно трудностей, и — с ощущением, что выкрикнула коротенькое слово на весь храм, — прошептала «да».
А когда Никлаус протянул к ней руки, чтобы, подняв фату, поцеловать, она почувствовала себя такой ослабевшей, такой взволнованной, какой не была ни разу — даже когда ее во время битвы со всех сторон окружали враги. В битком набитой — вот-вот стены треснут! — церквушке раздались оглушительные аплодисменты, люди сияли, радовались этим объятиям, а Мери впервые испытывала неприятное ощущение побежденной, принужденной делить чужое ликование…
Едва религиозный обряд закончился, Никлаус пригласил жену и друзей в таверну «Три подковы», где Таскай-Дробь в компании с поварами и двумя служанками, Фридой и Милией, уже накрыл гигантский стол отборными яствами в таком количестве, что гости могли бы пировать, не отходя от тарелок, трое суток подряд, никак не меньше.