Трактир стоял у широкой дороги на Шато-Бреда. Красивое и крепкое каменное здание, на первом этаже которого располагались кухня и просторный зал, рассчитанный примерно на сотню, а то и более посетителей. Войдя из прихожей, где многочисленные вешалки приглашали оставить здесь верхнюю одежду, гость видел у стены широкую деревянную столешницу, укрепленную на стоявших вертикально бочках, которые распилили вдоль и устроили внутри полки для кружек и стаканов. Вдоль следующей стены хозяин воздвиг помост, на котором выстроились другие бочки — полные, с краниками, благодаря которым содержимое и разливалось по кружкам. Запасы хранились в погребе, куда можно было спуститься по лестнице, откинув крышку люка. Центральную часть стены напротив входа занимал камин. В правом углу зала обычно располагались музыканты. А лестница в левом углу вела на второй этаж, там находились номера для постояльцев и собственные комнаты обитателей этого дома. Во дворе, как раз посередине, был колодец с холодной и чистой водой, которая никогда не убывала, потому что питал его неиссякающий родник. В самом глухом уголке приютились две деревянные хибарки, служившие каждая отхожим местом и прикрывавшие собой дыру, из которой благодаря хитроумной системе желобов нечистоты стекали в навозную яму.
А лицом к таверне были выстроены конюшни и каретный сарай. Чуть дальше виднелся птичий двор, за ним — свинарник, доносившееся из которого хрюканье не могло перекрыть гоготания гусей и кряканья уток, плававших рядом в большой луже. Кроме шести лошадей, сдаваемых как перекладные путешественникам, имелись еще два осла.
Разумеется, «Три подковы» был самым лучшим, самым процветающим трактиром во всей округе, хозяйство его постоянно росло и развивалось, и сделаться ему таковым помогло не только удачное расположение при дороге, но и обилие посетителей — сюда стекались отпускники из квартировавших в Шато-Бреда воинских частей. Никлаус под руку с Мери обошел свои новые владения, с гордостью показал все их достоинства, и она не могла не признать: это чудо восхитило бы Сесили точно так же, как ее саму.
Вино, пиво и музыка лились рекой до рассвета, еды было навалом, и Мери, свеженькая, улыбающаяся, ничуть не усталая на вид, переходила от одной группы собравшихся на праздник к другой, легко меняя насмешливый тон, каким общалась с бывшими собратьями по оружию, на светские манеры — при обращении к представителям городской знати — или простые, скромные — какие и подобают невестке, склоняющей голову перед свекровью. Но играть саму себя в стольких разных образах оказалось куда утомительней, чем ей представлялось. К утру, воспользовавшись дарованной новобрачным привилегией уйти раньше гостей, она, упав на постель в объятия Никлауса, мгновенно заснула, не успев даже вкусить радостей любви в новом своем статусе законной супруги.
Утром все предстояло начать сначала. И на следующий день опять.
Подарки сносили в одну из комнат таверны, Мери благодарила, смеялась, когда следовало смеяться, обнимала кого-то, когда положено было обнимать, шутила, если уместно было шутить, словом, всеми способами демонстрировала, как она хороша, счастлива и радостна. Примерная новобрачная! Она свободно и правильно воспринимала любые замечания — от солдатских сальностей до изысканных любезностей, у нее было ощущение полета над ситуацией, а не погружения в нее. Она часто обращала сияющее лицо к Никлаусу, который, держа в руке кружку с горячим пивом и раскачиваясь в такт припеву, во все горло орал песни с друзьями, то и дело взрываясь хохотом. Но когда он, даже с небольшим опозданием, переводил на нее взгляд, в глазах его светились искры такой нежности, что сердце Мери таяло. Никто, ни один мужчина, даже Корнель, никто и никогда не любил ее так страстно. Она это чувствовала каждой клеточкой своего существа и платила мужу тем же.
И ей было хорошо.
Хотя стремления — за пределы времени, за пределы пространства, за пределы обстоятельств тех повседневных жизней, что она вела одну за другой, — остались те же.
Но сейчас ей — легкой, безмятежной и взволнованной разом — было хорошо.
Она кружилась в водовороте праздника со странным ощущением, что это — другая, другая, совсем другая Мери участвует в торжествах. Некая Мери Ольгерсен, которую, может быть, — вот нет у нее в этом уверенности! — ей и не удастся полюбить самой. В конце концов, быть трактирщицей вовсе не увлекательно.