Мери всхлипнула и повернулась к мужу, уткнувшись залитым слезами лицом в фартук с разводами от вина, которым она щедро окатила его грудь. Даже и не вспомнишь, когда же она в последний раз плакала-то…
— Ладно, ладно, — приговаривал Никлаус, гладя ее по голове. — Увидишь, все будет хорошо. Придет время, Мери. Придет время, и все твои мечты осуществятся.
— Да брось ты! — еле выговорила она между двумя приступами судорожных рыданий. — Никогда, никогда не поверила бы, что смогу так любить тебя и малыша! Вот это точно!
Никлаус расплылся в широкой улыбке, а на Мери обрушился целый ураган чувств — ураган, унесший все ее годы отторжения, одиночества, разочарований, крушения иллюзий, ураган, безжалостно разметавший все ее сомнения.
Да, он выиграл!
Мери только что открыла для себя простую истину: ни одно сокровище на свете не может цениться выше разделенной любви!
32
Эмма де Мортфонтен, весело смеясь, поигрывала веером, сидя на кушетке в кругу поклонников, каждый из которых просто-таки из кожи лез, чтобы обольстить ее. Кушетка же находилась в самом, пожалуй, заметном месте Венеции — в салоне посла Франции, господина Эннекена де Шармона. Сам господин посол, насколько же покоренный удивительной красотой Эммы, сколь и завсегдатаи его салона, посылал ей приглашение за приглашением.
Вот уже восемь месяцев Эмма принимала самое непосредственное участие в беспокойной жизни Венецианской республики, хотя намеревалась только проездом встретиться с господином де Балетти и, уложив в дорожную сумку хрустальный череп, двинуться дальше. Однако по прибытии узнала: патриция сейчас в городе нет, он где-то за границей, а когда вернется, никому не известно. Может, через неделю, может, через месяц, а может, и через год… Что же касается его дел — нет, толком объяснить, чем же он занимается, тоже никто не способен…
В Венеции о господине де Балетти сообщили, что он судовладелец, и это сразу же Эмме понравилось. Вот тебе и добрый знак, вот тебе и первый предлог для встречи! Ходили еще слухи, что в свободное время он дает деньги в рост, становится то музыкантом, то поэтом, то живописцем, порой ведет жизнь придворного. Создавалось ощущение, что личин у этого человека — не счесть, и на виду их, по крайней мере, не меньше, чем в тени. Эмма просто умирала от желания разгадать все его обличья и тайны — сведения, полученные от мэтра Дюма, ее раззадорили, а комплименты в адрес исключительной внешности Балетти она слышала везде и в таких количествах, что любопытство ее возрастало не по дням, а по часам.
Тобиасу Риду хватило когда-то ума и вкуса распространить пределы своей морской торговли до Италии, и теперь у его вдовы было здесь пристанище, неподалеку от площади Святого Марка. Эмме оказалось достаточно, ненадолго заехав в Лондон по возвращении из Парижа, осведомиться об адресе, и она смогла заранее сообщить о своем прибытии венецианскому управляющему. Чем дальше, тем больше поражал ее круг знакомств покойного второго супруга, иногда она просто восторгалась Тобиасом: его влияние, наравне с его богатством, как выяснялось, намного превосходили все, что она могла вообразить прежде. Ему ничего не стоило осуществить практически любую свою прихоть! То есть теперь — ей ничего не стоило. Только пожелай… Какая тоска! И если бы не этот розыск, если бы не охота, в которую Эмма с таким азартом включилась, наверное, богатая и размеренная жизнь, при которой и желать-то нечего, ей мгновенно бы опротивела.
Отныне Эмма выходила в море только в сопровождении вооруженного до зубов эскорта: надо было остерегаться в равной степени и пиратов, и врагов Англии. Но всей ее флотилии не был разрешен вход в фарватер, и мадам де Мортфонтен отдала приказ командующему эскортом дожидаться в Триесте.
Едва ее корабль бросил якорь на рейде Венеции, Эмма немедленно влюбилась — по-настоящему влюбилась! — в этот город, уже не удивляясь тому, что он столь многократно и столь пылко воспет всеми, кому удалось его повидать… Лодка причалила к берегу на рассвете, когда первые лучи солнца только-только начали золотить каменные кружева венецианских дворцов. Немыслимая красота зданий, украшенных скульптурами и великолепными фресками, не переставала ослеплять ее. Джордж, как обычно ходивший за ней по пятам, обеспечивая безопасность обожаемой хозяйки, и тот не остался равнодушен к Венеции.
Слуги, согласно полученному ранее распоряжению, их ожидали, все приготовив как нельзя лучше. О приветливости и тепле, адресованным новоприбывшим, и говорить нечего: южные люди есть южные люди, но замечательна была их забота о всякой мелочи: о том, чтобы начистить до блеска серебро и освежить фарфор, перестирать заново постельное белье и проветрить ковры и покрывала, расставить букеты изумительных цветов по столикам и консолям, — словом, надраить и украсить выше всяких похвал доставшийся Эмме маленький особняк, стоящий на маленьком канале, параллельном Большому, тому самому, по которому день и ночь скользили гондолы.