— Но ведь в таком случае я могу надеяться, что оправдала ваши ожидания, маркиз!
Глаза-уголья вновь вспыхнули.
— Разумеется, как и любой другой мужчина в Венеции, я не мог остаться равнодушным к вашей красоте, и я ею покорен. Увы, — добавил он с улыбкой, — красота ваша не заставила меня ни поглупеть, ни поддаться на ваши ухищрения.
Эмма не обиделась, наоборот, рассыпалась легким смехом: положительно, он ей нравился, этот маркиз Балетти!
— Ну хорошо, вот вы меня и предупредили, дорогой маркиз! Но… но ошиблись! Пусть я действительно сильно интересуюсь хрустальным черепом, которым вы владеете, — так, признаюсь, сильно, что хотела купить его у вас, — это вовсе не единственная причина моего визита!
— Ах, не единственная?..
— Нет! — воскликнула Эмма, глаза которой пылали искренностью, а грудь трепетала. — Я дважды вдова и вполне могу завести столько любовников, сколько захочу, открыто или тайно, хвастаясь этим или втихомолку. Никто в Венеции, — пожалуй, в Венеции даже меньше, чем где-либо, — этим не оскорбился бы. Но должна сознаться, Балетти, в одном вы оказались правы: мне понравились вы. Очень понравились.
Балетти разглядывал гостью, любуясь ее волнением. Вот сейчас по подрагиванию тонкой кожи он видел, сколь распалились чувственность этой женщины и ее вполне искреннее желание. Свои-то ему прекрасно удавалось сдерживать. Чуть помедлив, он наконец встал, подошел к ней, протянул элегантным жестом руку. Эмма, покидая уютное кресло, была убеждена, что, едва поднявшись, тотчас окажется в объятиях маркиза… Пламенный взгляд Балетти, ставший ответом на ее дерзкое признание, показался ей обещанием. Но вместо ожидаемого маркиз увлек гостью в вестибюль, откуда вела наверх великолепная мраморная лестница с роскошными резными перилами, а дойдя до нижней ступеньки, холодно заметил:
— Ни хрустальный череп, ни я сам, сударыня, не продаемся.
Лучше бы он дал ей пощечину!
Она взяла себя в руки, сжала зубы — решила терпеть до конца, хотя бы ради того, чтобы посмотреть, зачем же тогда он сейчас тащит ее куда-то.
А Балетти принялся объяснять:
— Вожделение и зависть и без того сделали вас немыслимо дерзкой, однако мне хочется еще больше разжечь их, показав то, за чем вы охотитесь. Может быть, тогда вы все-таки признаетесь, чего на самом деле жаждете?
Эмма не ответила. Маркиз определенно захватил власть над ее чувствами. «Ничего удивительного, — думала она, — что эти венецианцы все так на нем помешаны! Обаяние его не слабее моего собственного, да и пользоваться им он умеет не хуже меня самой… Ну что ж, тем сильнее будет наслаждение, когда я все-таки одержу победу!»
Добравшись до конца длинного коридора, по обеим сторонам которого у стен стояли сундуки и консоли драгоценных пород дерева и огромные зеркала, отражавшие дневной свет, Балетти остановился перед какой-то дверью, извлек из внутреннего кармана камзола ключ, вставил его в замочную скважину:
— Вас ожидает, сударыня, нечто куда более таинственное и чудесное, чем вы способны вообразить! — и, усмехнувшись, толкнул створку.
Они вошли в комнату, где занавеси были, видимо, так плотно задернуты, что даже и лучика света не просачивалось, и темень стояла такая, что казалось: сдвинься на дюйм, рухнешь, не поняв, куда ставишь ногу. Балетти, пропустив даму вперед, затворил за собой дверь, и в комнате воцарился непроглядный мрак. Персидский ковер на полу заглушал малейший шорох. Возле самого уха Эмма почувствовала горячее дыхание Балетти. Затем он пальцем отвел прядь ее волос ближе к затылку, и у Эммы заныла поясница, а сердце едва не выскочило из груди.
— Не двигайтесь, мадам! — Маркиз прошептал эти слова, помедлив рядом с ней и чувствуя, что женщина вся дрожит, но не испытывая, по-видимому, в связи с этим никаких угрызений совести.
Ох, отошел наконец!.. А она так и стояла — восхищенная и взбешенная разом: надо же так возбудиться. Только Мери когда-то имела над ней подобную власть, и даже вообразить невозможно было, что приведется испытать такое снова. А Балетти между тем передвигался по комнате так бесшумно, что не удавалось даже понять, с какой стороны он находится. И вдруг вспыхнул такой ослепительный свет, что Эмме пришлось зажмуриться. Под воздействием солнечных лучей, хлынувших из окон, на которых внезапно раздвинули тяжелые шторы, засиял установленный в центре комнаты на невысокой, черного мрамора стеле хрустальный череп, и мириады маленьких радуг, множившихся до бесконечности, заплясали по белым стенам…