— В 1523 году Эрнан Кортес, великий завоеватель Мексики, поручил своему помощнику, дону Алонсо де Авила, сопровождать в Европу сокровищницу последнего ацтекского императора Монтесумы. Чего там только не было в этой сокровищнице, самом знаменитом кладе из всех когда-либо обнаруженных! Парадная посуда и священные идолы из золота и серебра, резные драгоценные камни размером крупнее страусиного яйца, великолепные ткани, да что там перечислять… Алонсо де Авила решил присвоить часть сокровищ (отмечу в скобках — большую!), рассудив, что на долю Карла V, коему все это предназначалось, и оставшегося хватит. На то, чтобы испанскому владыке продолжить войну с заклятым врагом, французским королем Франциском I, подумал Алонсо, более чем достаточно. После чего он договорился с капитанами двух других каравелл, которым было поручено сопровождать его корабль, что разделит с ними награбленное, если те будут помалкивать, и собрался в путь. Но когда вся троица обсуждала, как им получше припрятать свою часть сокровищ — ведь их должны были тщательно обыскать по прибытии, а потому трюмы для этой цели не годились, — один из них вдруг вспомнил о тайнике, обнаруженном им несколько лет назад, когда тот же Кортес велел ему «позаботиться» о сокровищах майя, в Лубаантуне. Так что, выйдя из Веракруса, Алонсо де Авила отклонился от привычного маршрута, взяв курс на Юкатан. Достигнув этого полуострова, напоил вмертвую своих моряков, а сам вместе с несколькими верными людьми высадился на берег, выгрузил свою добычу и исчез в ночи. Когда заговорщики вернулись на борт, никто не знал, где они пропадали. Но даже если бы кто-то что-то и заподозрил, никаких доказательств привести бы не смог. Череп и нефритовые «глаза» главари поделили между собой. Каждая из трех частей ключа к кладу возвращалась в Европу на своем корабле, причем трое заговорщиков, обеспечив себя таким образом залогом того, что ни один из них не обдерет других как липку, дали клятву молчать о тайнике и ключах к нему, таким образом в случае неудачи все осталось бы шито-крыто и никакой тайны никому разгадать не удалось бы. Увы, им действительно не повезло, и секрет ушел вместе с ними под воду…
Балетти впитывал рассказ Эммы как губка, но ему тем не менее пока не удавалось выудить оттуда хоть что-то интересное для себя. Однако и прерывать собеседницу он воздерживался: та, увлеченная своей историей, выглядела еще красивее, чем всегда, щеки и глаза ее горели, дыхание стало прерывистым, она дрожала как в лихорадке.
— Каравеллам Авилы и его сообщников преградил путь один французский корсар, Жан Флери. Он долго преследовал испанцев, затем напал на них. Двое из капитанов, в том числе Авила, пали в сражении, ничего не успев никому открыть, третий же отдал своему матросу, единственному из всей команды уцелевшему, нефритовый «глаз», доставшийся ему в результате экспедиции на Юкатан. Прибыв во Францию с совершенно невероятной добычей, Флери доставил сокровища королю, прибавив к ним и хрустальный череп, который он счел частью отвоеванного у испанцев. А нефритовый «глаз», естественно, воспринятый им как безделушка, попросту оставил себе — на память. Что касается второго «глаза», то матрос, получивший его от умирающего капитана, тоже оставил этот ключ себе, но так и не смог отправиться за кладом, удовольствовавшись тем, что нанес на карту значки, показывавшие, как добраться до тайника, и передал наследникам этот поистине сказочный секрет.
— Понятно. Значит, вы ищете эти сокровища, — обронил маркиз, окончательно разочарованный.
Эмма опустилась перед Балетти на колени, отбросила изящным движением руки оружие и принялась расшнуровывать корсаж платья, уже не в силах больше терпеть сжигавшего ее желания.
— Действительно, маркиз, так было. Но — именно было, пока я не узнала о ваших удивительных способностях и не менее удивительных способностях этого хрустального черепа. Было, а не есть сейчас — что бы вы там ни думали и ни говорили! Сейчас, — простонала она, — единственное, чего я хочу, это видеть мир у моих ног, хочу, чтобы он предложил мне себя сам, вот так же, как я предлагаю в эту минуту себя вам… Только не подумайте лишнего, Балетти: если я оставила вам жизнь и приблизила к себе, это не означает, что вы станете для меня чем-то иным, кроме слуги, лакея…
Балетти склонился к ней, коснулся губами ее губ и провел рукой по груди, чтобы возбудить еще больше. Эмму уже трясло.
— А где второй «глаз»?
— Потерян, — дыхание ее стало свистящим, — украден у моего покойного мужа одной авантюристкой. Она попала под обстрел Дюнкерка, когда «глаз» был на ее шее как подвеска.