— Тело ее было найдено?
Наклонившись к Эмме, маркиз легонько прикусил мочку ее уха, вырвав новый стон. Теперь он был уверен, что получит от нее всю информацию, какая ему будет угодна.
— Не-е-ет… Там многие остались под развалинами… Трупы решено было сжечь или бросить в море…
— Ни хрусталь, ни нефрит не горят. И не могли бы уплыть. А в тех краях хватает грабителей, мародеров…
Эмма вздрогнула и отшатнулась. О такой возможности она не подумала.
Балетти впился в нее горящими глазами.
Этого оказалось довольно, чтобы на нее снова накатила волна желания. Обвив шею маркиза руками, она прошептала:
— Сейчас мы займемся любовью, Балетти, а потом я унесу хрустальный череп, чтобы посмотреть, как он станет себя вести рядом с иголкой и нефритовым «глазом». Вы же останетесь ждать здесь, потому что отныне не сможете забыть меня…
— А вот в этом я сильно сомневаюсь! — отстранившись, громко сказал маркиз, на губах которого сияла победная улыбка.
Он щелкнул пальцами, и мгновение спустя смертельно бледная Эмма де Мортфонтен увидела, что окружена.
36
Выздоровление Мери было долгим, боли никак не оставляли ее, она ослабела, отяжелела и оставалась такой, пока не перестала кормить малышку грудью, что конечно же держало ее вдали от жизни и даже самых простых бытовых обязанностей. С тех пор как осенью 1697 года правители подписали Рисвикский мир, семья жила более чем скромно. Никлаус тревожился за жену и уделял ей столько внимания, сколько ему позволяли заботы по дому, а их было не перечесть: очистка колодцев, содержание лошадей, скотного и птичьего двора… Что ни день, от него требовались все новые перевоплощения, но он, побыв кузнецом, охотно становился плотником, потом огородником или кровельщиком. Мери никогда прежде не доводилось видеть мужчин, которые бы с такой нежностью и вниманием относились к детям и жене, несмотря на обилие дел.
Она часто думала о сокровище майя, о том кладе, но разумнее было все-таки, как и говорил Никлаус, дать детям подрасти, а ей самой как следует окрепнуть. А пока шло время, она, счастливая, наблюдала за тем, как развиваются ее ребятишки. Играя с ними, ухаживая за ними, Мери мало-помалу обретала то блаженное союзничество, какое было между ней и Сесили, и начинала потихоньку гордиться собой, сумевшей не просто подавить тоску и тревоги, но обернуть их себе на пользу. Во многом она была обязана этим Никлаусу, который научил ее любить себя такой, какая есть.
Энн-Мери — ей недавно исполнилось два года — играла с Никлаусом-младшим, которому вот-вот сровняется четыре, и с Тоби — подаренным им двухмесячным щенком. Тоби превратился в развлечение для всего дома, и он тоже помогал Мери обрести немного спокойствия.
В эту минуту дети, бегая в подражание щенку на четвереньках подле камина, забавлялись тем, что вынуждали Тоби вцепляться зубами в какую-то старую тряпку, а сами изо всех силенок тянули ее к себе с другой стороны: попробуй-ка, дескать, отними у нас добычу! Притворно сердитое ворчание собачонки, отлично понимавшей, что идет игра, возбуждало малышей так, что они то и дело принимались хохотать до упаду, причем до упаду в буквальном смысле слова: они кружились с Тоби в бесконечном хороводе, то отпуская тряпку, то притягивая ее к себе, кружились до тех пор, пока не падали на пол, и тогда начинали кататься и валяться все втроем.
Никлаус-младший все больше походил на отца. Мальчишка получился такой же шаловливый и насмешливый, как папаша, и все, кто не знал точно, когда он родился, давали ему года на два больше, настолько он был крупный. А у Энн было такое же нежное личико, как у бабушки Сесили, волосы потемнее, чем у матери, но тоже кудрявые и шелковистые. Оба наследника Ольгерсенов уже проявляли завидное бесстрашие, мужество и — любопытство. Оба были решительными и упрямыми.
Неподалеку, забавляясь тем, что происходит у камина, Никлаус беседовал со старым солдатом, что с некоторых пор стал приходить к ним каждый вечер на кружку пива. Он отказывался уехать из Бреды, потому что потерял семью и — заодно — всякое желание как-то устроить свою жизнь.
Мери подавила очередную гримасу боли. Она сидела за одним из столов для посетителей, пытаясь сосредоточиться на счетах, но Никлаус-младший все время отвлекал ее призывами, чтобы папа с мамой посмотрели, какая у них тут замечательная схватка. Да и самой ей было весело наблюдать за усилиями дочки, которая, высунув язык чуть не целиком и отставив свою пухлую попку, боролась со щенком и стремилась к победе, — так весело, что Мери никак не могла бросить это увлекательное занятие и вернуться к работе, между тем как, если не вернуться, то до ночи ей и не закончить. А ведь это была единственная обязанность, которую она взяла на себя! Единственная… но и та ее угнетала, потому что хотелось ей на самом деле лишь одного: как только этот ветеран уйдет, подняться в спальню и свернуться клубочком в объятиях мужа.