Ей удалось успешно скрыть от Никлауса новый приступ боли, да она и не жаловалась ему — эти боли внизу стали уже привычными, они все время возвращались. Конечно же две беременности, одна за другой так скоро, и тяжелые вторые роды не остались без последствий, конечно, все это глубоко задело весь организм, и нужно много времени, чтобы излечиться окончательно, и это трудно, хотя приступы становятся все-таки реже, чем раньше. Очень долгое время их телесные контакты с Никлаусом были нарушены, но, поскольку он чувствовал все, о чем жена предпочитала промолчать, то не настаивал, если ее черты искажала гримаса досады или боли, и ласкал ее лишь тогда, когда она сама этого хотела. Он любил ее с удивительной нежностью и заботой, выходил из нее раньше, чем наступал пик наслаждения, уверяя, что и для него лучше так, чем рисковать подвергнуть ее новым испытаниям… Мери испытывала к мужу нежную признательность и только больше любила его с каждым днем, наполненным их согласием во всем и радостью от детей, которых они сделали вместе.
Жизнь в таверне «Три подковы» тоже переменилась за последние годы. Сначала ушла Фрида: ей сделал предложение давно влюбленный в нее солдат и не отступал до тех пор, пока она не согласилась уехать с ним на фламандское побережье и выйти там за него замуж. Чуть позже пришлось рассчитать повара и музыкантов — слишком мало теперь бывало в таверне клиентов. С хозяевами осталась только Милия. Вывеска у ворот понемножку ржавела…
Все, что предсказывал отец Никлауса, постепенно сбывалось, и незадачливый трактирщик уже почти исчерпал все свои денежные запасы, чтобы заведение держалось на плаву.
— Ты думаешь о своих сокровищах, да, милая? — шепотом спросил Никлаус, поглаживая кончиками пальцев бедро Мери.
К мышцам ее вернулась прежняя твердость и упругость, все округлости стали необычайно приятны на ощупь, и ему очень нравилось вот так прогуливаться после любви по ее телу. В соседней комнате мирно посапывали дети. Милия уложила их, прежде чем ушла спать сама, — Мери с Никлаусом поднялись к себе, только когда старый солдат наконец отбыл и дверь таверны можно было запереть на все засовы. В ногах у сынишки свернулся клубком на стеганом одеяле щенок.
Мери потянулась. Нет, Никлаус ошибается.
— Я думаю о твоих родителях, — сказала она.
Лицо ее мужа омрачилось.
Спустя восемь месяцев после рождения Энн-Мери в доме стариков Ольгерсенов случился пожар. Как он начался, никому не известно. В ту ночь дул очень сильный ветер, на строения валились сломанные ветви деревьев. Предполагали, что в рабочем кабинете нотариуса осталась непогашенной масляная лампа, — вот, мол, она перевернулась, оттого все и вспыхнуло.
Но это было не больше чем предположение.
Пока огонь разбудил обитателей дома, сгорело многое и в нем самом, и в соседнем, примыкающем к нему. Погибли пять человек: четверо взрослых и новорожденный.
Никлаусу было трудно прийти в себя после этого.
Тем более что ему так и не удалось по-настоящему помириться с отцом. Мать приходила к ним тайком, страдая от этой игры в прятки, от невозможности как следует порадоваться внукам. Мери попыталась вмешаться, но у нее ничего не вышло. Лукас Ольгерсен настаивал на том, чтобы сын извинился перед ним, а Никлаус категорически отказывался извиняться.
Слишком уж они оба гордые — что старший, что младший. Гордые и очень упрямые люди, эти Ольгерсены…
Никлаус перестал поглаживать шелковистую кожу Мери, вытянулся рядом с ней на спине и подложил руки под голову. Они помолчали, потом Мери продолжила:
— Я думала о смерти: мы столько раз бросали ей вызов и столько раз побеждали ее, что она стала нам скорее подружкой, чем врагом, но все-таки я не могу примириться с несправедливостью всего этого, Никлаус. И мысль о несправедливости вот такой смерти меня иногда — пожалуй, даже часто — преследует. Вроде навязчивой идеи.
— Меня тоже, — признался он.
Мери повернулась к мужу и зарылась носом в мягкие волосы на его груди. Как она любит запах его кожи, просто растворилась бы в нем! Ни разу она не пожалела о том, что вышла за Никлауса замуж, несмотря на все сомнения, опасения, несмотря на дикий страх так и не привыкнуть к чересчур спокойной жизни, так никогда и не удовольствоваться ею. Но Никлаус умел превращать каждый день этой чересчур спокойной жизни в праздник. И потом… Мери чувствовала, что, подобно тому как она сама уже подходит к пределам, за которыми такая жизнь перестает нравиться, так и Никлаус начинает уставать от покоя домашнего очага. Они ведь очень похожи. Одинаково тянутся к запаху пороха, опасности, табака и поспешных, но оттого еще более пламенных объятий, когда ты совершенно не уверен в том, что наступит завтра… А то, чем они теперь занимаются в постели, постепенно, с течением дней превращается в привычку, становится и не таким пылким, и не таким страстным…