Господин атторней совершил единственную ошибку: предпочел ей, Эмме, другую, причем совершенно неважно, служанка та или принцесса!
Эмма намеревалась для начала спрятать под матрас Марии Бренан серебряные столовые приборы, чтобы девушку можно было обвинить в воровстве; в тот же день увенчанной рогами супруге Уильяма будет доставлено анонимное письмо с нотариально заверенной копией акта о покупке плантации, чтобы той стало ясно: мало того что муж обманывает ее с прислугой, мало того что он прислугу эту обрюхатил, так он еще и запускает руку в общую копилку, чтобы обеспечить себе новую жизнь! Эмма знала, что мадам не стерпит такого, точно так же как и ее семейство. И досточтимого атторнея будут судить, вынесут ему приговор и бросят за решетку вместе с его потаскушкой.
Эмма заранее праздновала победу. Она ликовала.
Остальную почту она просматривать не стала — слишком торопилась довести до конца свои гнусные намерения, — и только вечером, счастливая, поскольку все ее махинации, похоже, увенчались успехом, вернулась к другим письмам. Машинально пробежала их глазами — она была еще под впечатлением от своей макиавеллевской мести, и другие дела, новости о которых там сообщались, ее сейчас мало интересовали. И только последнее послание в такой степени потрясло Эмму, что она, еле дыша, рухнула в кресло.
«Вот, мадам, что мне удалось перехватить. Вам судить о том…»
Человек в Черном, проявляя обычную свою бдительность, ловко стянул заинтересовавшее его письмо. Эмма, жадно в него вчитывавшаяся, так побледнела, что служанка-ирландка, зашедшая сказать, что ужин на столе, забеспокоилась:
— Мадам угодно будет выпить рюмочку портвейна?
Эмма подняла голову, мысли у нее путались, сердце, как взбесившийся маятник, металось от счастья к ярости и обратно. Нет, не нужен ей никакой портвейн! Она вскочила, отчего листки рассыпались по полу, и, пробежав мимо остолбеневшей служанки, выскочила за дверь комнаты с криком:
— Джордж! Джордж! Я нашла ее!
— Я тозе хотю поехать!.. — хныкала Энн-Мери, повиснув на шее у отца.
— Нет, — еще раз повторила Мери. — Ты слишком мала, и вы оба слишком непослушные, чтобы я могла за вами обоими присматривать.
— Я сам за ней присмотрю! — воскликнул Никлаус-младший, которому вовсе не улыбалась перспектива разлуки с сестренкой.
— Мама сказала нет — значит, нет, сынок!
Брат и сестра разом надулись. Никлаус пощекотал дочке под подбородком и прошептал:
— Ну подумай: кто поможет по хозяйству папе, если все женщины разом его бросят?
— Милия, — буркнула упрямая девчонка.
Служанка притворно нахмурилась:
— Мне и так придется одной готовить, стирать, убирать…
— Для меня-то главное, — продолжил Никлаус, — кто ж тогда будет собирать куриные яйца — один Тоби?
Последний аргумент отца возымел действие: девочка внезапно преисполнилась гордости за возложенную на нее новую ответственность, тем более что, как она уже знала, Мери не разрешила братишке взять с собой щенка.
— Кто зе, кьоме меня? — решила она твердо, разулыбалась и приосанилась.
— Значит, договорились, барышня! — Никлаус протянул дочери руку ладонью вверх, девочка хлопнула по ней своей ладошкой, а ее брат тоскливо подумал: как мало нужно, чтобы заставить женщину изменить решение.
Мери подняла его, вздыхающего, в седло, и тут, в ожидании, пока мать присоединится к нему, ребенок сразу преобразился, выпрямился и поднял голову, осознав вдруг собственную значимость и осчастливленный важной ролью, которую поручили ему родители.
Несмотря на то что слухи о продаже таверны гуляли по Бреде уже два месяца, покупателя не находилось. Следовало расширить круг поисков, и Мери приняла решение объехать окрестности в радиусе примерно десяти лье и объявлять о продаже на рыночных площадях. Кроме того, она надеялась встретиться с несколькими нотариусами, работавшими в соседних городках. Никлаус отказался уезжать, пока не будет улажено это дело, потому что было ясно как день, что все их сбережения растают в экспедиции, если им придется нанимать корабль и эскорт для его защиты.
Рассказать о сокровищах детям решено было в тот же вечер, когда родителям удалось подслушать беседу брата с сестрой в конюшне. Мери сочла это благоразумным: мало ли к чему способна привести их болтовня! Теперь Никлаус-младший и Энн-Мери постоянно носили на личиках маску таинственности и участия в некоем заговоре, особенно — в присутствии Милии, и немедленно меняли тему разговора, стоило той приблизиться. Мальчик как-то даже бросил служанке: «Вырастешь — тебе тоже скажут!» — чем вызвал приступ гомерического хохота у всех троих взрослых. Милия же к тому времени и сама решила сопровождать хозяев в плавании за сокровищами: слишком уж она была привязана к детишкам.