Дверь в дом была приоткрыта. Мери ступила внутрь. В прихожей стоял острый, кислый запах крови. Сердце ее забилось чаще. Она уже знала, уже поняла… И все-таки ее не оставляло чувство, что всем своим существом она способна воспротивиться случившемуся.
Вошла в зал.
И кинулась туда, к тому невыносимому, к тому немыслимому зрелищу, от которого сердце ее просто разрывалось на части. К этому телу, такому любимому телу, привязанному к столбу лестницы. Телу, бессильно уронившему голову на грудь.
Сабля, которую она обнажила еще в прихожей, со звоном упала на пол.
— Никлаус! — позвала Мери. Позвала, будто недостаточно было увидеть кинжал, пригвоздивший к его груди письмо, чтобы понять: он не ответит. — Никлаус!
Она подняла его голову и страшно закричала. Как было не закричать при взгляде на зияющую дыру между невидящими глазами ее мужа!
— Мама! — завопил в ту же минуту вбежавший в зал Никлаус-младший. Мальчик нарушил приказ, он не смог устоять — безграничная отвага гнала его туда, где в опасности его близкие.
Мери опустилась на колени у ног мужа. Она сжимала в руке письмо, только что оторванное от груди Никлауса. Смертный приговор ее мужу, свидетельство всех ее несчастий, вот они — на обороте странички из ее послания Корнелю!
Мальчик подбежал к матери, мужество оставило его, кинжал он бросил, теперь у него было только одно желание: заплакать, прижавшись к ней. Но вдруг он вспомнил о том, что заставило его покинуть свой пост. Он поднял голову:
— Энн! Энн! Где ты?
Никто не ответил, и он вскочил на ноги, готовый отправиться на поиски сестры.
Мери крепко схватила сына за руку, не пустила его.
— Бесполезно, малыш! Они увезли ее, — сказала она, чувствуя, как к ней возвращается гнев, отогнанный было страданием.
Запах мести примешивался к запаху свернувшейся крови. Запах страшной, безжалостной мести.
— Кто это сделал? — растерянно спрашивал ребенок. — Скажи, мама, кто?
Мери не отвечала, все сильнее и сильнее сжимая в кулаке проклятое письмо.
«Нефритовый «глаз» в обмен на твою дочь, — написала Эмма кровью Никлауса. — Встречаемся 31 декабря в особняке «Саламандра» в Париже, на улице Ласточки. Кровь за кровь, Мери! Теперь ты узнала, какую боль это причиняет!»
Да, Мери узнала.
Война между ними началась.
Книга вторая
ШЕСТВИЕ ТЕНЕЙ
Перевод с французского Александры Васильковой
1
Повозка тронулась, и скрип колес заглушил всхлипывания Никлауса Ольгерсена-младшего. Крепко вцепившись в руку матери судорожно сжатыми пальцами, он не мигая смотрел на два гроба, установленных на деревянном днище и уже начавших подскакивать на выбоинах, хотя лошадь ступала медленно и мерно. Он думал о Милии и об отце. Вспоминал, как они смеялись, вспоминал собственные проделки — нравилось ему что-нибудь такое выкинуть, чтобы их рассердить. Вместе с Энн-Мери, младшей сестренкой…
Он еще крепче стиснул эту руку, которая уже до боли сжимала его собственную. Но разве это боль? Она была всего лишь крохотной частицей той нестерпимой муки, которая разрывала ему сердце, живот, кости, душу!
Мальчик повернул голову и взглянул вверх, на лицо матери, которая шла рядом с ним, прямая и гордая, в черном вдовьем платье, оставив за спиной постоялый двор «Три подковы» и провожая на погост их прошлое. Лицо Мери Рид Ольгерсен было напряженным, рот скорбно сжат, но глаза оставались сухими.
И Никлаус-младший, взрослый четырехлетний Никлаус-младший, тоже справился со слезами.
Он знал, что кроется за поведением матери. Он и сам, несмотря на малый возраст, чувствовал то же самое внутри себя с той самой минуты, как они отвязали отца от столба, к которому Эмма де Мортфонтен сначала привязала его, а затем пригвоздила, с той минуты, как прочел беспредельный ужас, навеки запечатлевшийся на распухшем, неузнаваемом лице его няни, и особенно ясно — с той самой минуты, как впервые представил себе сестренку пленницей этой жестокой, кровожадной женщины.
Никлаус-младший вытер нос рукавом и продолжил их с матерью скорбный путь вслед за погребальными дрогами, которые лошадь везла к маленькой церкви Бреды.
У матери недостало мужества сообщить о случившемся ни его крестному, Гансу Вандерлуку, ни прежним боевым товарищам. Она не хотела сейчас принимать ни от кого ни сочувствия, ни помощи, ни поддержки.