— Ты меня предал! — взорвался он. — Ты! Единственный человек на свете, которому я доверил бы свою жизнь!
Корнель, не найдя других оправданий, только и смог сочувственно пробормотать в ответ:
— Любовь не знает хозяев, капитан. А у дружбы нет слуг.
Три дня спустя Форбен попросил у него прощения, однако с тех пор что-то между ними разрушилось. И вместо того чтобы дружно оплакивать эту невосполнимую утрату, они отдалились друг от друга. Каждый старался в одиночестве залечить сердечную рану, однако ни тому, ни другому это не удавалось.
Том явно воспользовался этим разладом для того, чтобы сблизиться с ним. Теперь Корнель знал, что, если он мог простить Мери ее молчание, смириться с тем, что другой человек вошел в ее жизнь, все же мысль о предательстве нового друга ему допустить трудно. Значит, если Мери права, получается, Том перехватил посланное ему письмо и тем самым навел на ее след Тобиаса Рида и Эмму? Корнель отказывался в такое поверить, что бы там ни говорила Мери. Столько лет прошло! Разве может она помнить лицо, которое и видела-то мельком? Она уверяла, что все дело в шраме. В самом деле, шрам приметный. Но так ли уж хорошо она разглядела Тома в кабаке? У Мери не было ни малейших сомнений. Однако все, что узнал Корнель о Томе за время, которое они вместе провели на «Жемчужине», опровергало ее обвинения. Конечно, Том был странным парнем, конечно, он никогда не говорил о своем прошлом, обо всем, чем он жил до того, как поднялся на борт, конечно, он был англичанином, конечно, из-за этой старой раны он порой начинал орать как оглашенный, конечно, он становился тогда злобным и агрессивным, не подпуская к себе никого, кроме Корнеля, и конечно, ему нравилось драться и убивать. Однако он был ничем не хуже остальных матросов.
В первые же минуты встречи Корнель попросил Мери доверять ему. Уговорить ее оказалось нелегко: она постоянно была настороже, в любую минуту готовая выхватить кинжал, чтобы защищаться и даже убить. Корнель понимал ее сомнения, ее страхи. Она действовала, как мать, отстаивающая свою жизнь, но в еще большей степени охраняющая свое дитя.
Ее сломила смерть Никлауса и в не меньшей степени — похищение дочери. Тоска и мучительная тревога сквозили во всем, что бы она ни делала: и когда говорила, и когда умолкала, опуская глаза. Он почувствовал это и в ее словах, когда она просила прощения за то, что была так эгоистична, за то, что была так счастлива. Словно искала оправданий его дружбе с Томом, старалась перестать его опасаться. На большее Корнель пока и надеяться не мог. Слишком она была истерзана.
Если Том, пусть даже косвенным образом, был в этом повинен, Корнелю придется быть безжалостным, иначе он никак не сможет убедить Мери в своей искренности. И у него не оставалось другого выхода кроме как солгать ради того, чтобы узнать правду. Бесспорно, ему нелегко было на это пойти, однако в душе он уже понимал, что для него имеет значение одна только Мери Рид.
Пока они с Мери разговаривали, Корнель слышал, как Том с одной из трактирных служанок поднимается наверх. С той, которую предпочитал всем остальным, — они встречались во время каждой из стоянок «Жемчужины». Том грузно топал по коридору, громко смеялся. Мери напряглась, заслышав, что он приближается, ее рука инстинктивно принялась поглаживать пистолет, глаза потемнели. И все же она ничего не сказала. Корнель не шелохнулся. Он мог бы позвать Тома и устроить им очную ставку. Однако время и место были для этого явно неподходящими.
Теперь же, когда его, Корнеля, мысли и чувства вновь обрели обычную трезвость и ясность, он мог этим заняться. Моряк бесшумно выскользнул из комнаты, спустился по лестнице, вышел из трактира и направился по адресу, который дала ему Мери.
Никлаус-младший спал с безмятежной улыбкой на губах. Как только мать вернулась, он свалился, измученный долгой вахтой, которую ему пришлось нести, стоя у постели навытяжку, словно часовой, — полностью одетым и с кинжалом в руке.
Мери пришлось назваться, чтобы он отпер дверь. Едва она вошла, сын осыпал ее поцелуями. Она рассказала ему все.
— Настоящий друг никогда не предает! — заявил Никлаус-младший, повторив излюбленные слова отца, которые столько раз от него слышал, после чего, отчаянно зевая, привалился к матери и тотчас уснул.
Никлаус очень редко ошибался в людях. О себе Мери того же сказать не могла: достаточно вспомнить Эмму, чтобы в этом убедиться!
Вытянувшись на постели рядом с сыном, она ждала Корнеля, держа оружие под рукой. Их встреча оказалась трудной — как для нее самой, так и для него.