Поскольку Балетти явно не искал общества послушниц, надо было подбираться к нему другим способом. Обольстить господина Больдони, такого приятного лицом и обхождением, представлялось нетрудным делом — он не раз бросал на Марию Контини неравнодушные взгляды.
В монастырской приемной венецианские аристократы нежились на мягких диванах, расположившись вокруг Балетти, который играл на скрипке. Едва маркиз отложил инструмент и, несмотря на овации, откланялся, Мери заняла место с краю решетки, поближе к коридору, которым ему предстояло идти к выходу. Как она и рассчитывала, Больдони шел следом за маркизом.
— Синьор Больдони, — позвала она, — вы научите меня играть в карты, скажем, в басет?
Тот, отделившись от друга, приблизился к ней.
— Столь прелестной улыбке ни в чем нельзя отказать! Здесь?
— Или у вас… — томно протянула она, опустив глаза.
— Буду счастлив принять вас у себя, сестра Мария.
— Не так счастливы, как я, — еще более жеманно проговорила она, опалив его пламенным взглядом.
— Будьте завтра готовы к двум часам. За вами придет гондола.
— Не стесняйтесь, сударь, научите меня всему, — настойчиво попросила она.
— Можете на меня положиться, прекрасное дитя, — торжественно изрек Больдони, прежде чем распрощаться с ней.
Мери услышала, как он просит аудиенции у матери-настоятельницы, а идущий рядом с ним Балетти уверяет, что это невинное дитя, должно быть, скрывает прелестные тайны. До самого утра Мери не могла успокоиться, все представляла себе день, когда она заставит маркиза выдать его тайны, щекоча ему горло острием кинжала.
Дом Джузеппе Больдони стоял рядом с дворцом маркиза де Балетти. Не столь роскошный, как соседний палаццо, он тем не менее укрывал в своих стенах немало бесценных сокровищ, в том числе — чудесный фонтан, украшенный разноцветной мозаикой, который бил во внутреннем дворике, полном цветов и апельсиновых деревьев. Именно там, в этом прелестном патио, куда Мери проводил слуга в ливрее, хозяин дома и предпочел ее ждать.
— Входите, сестра Мария, — любезно встретил ее венецианец. — Вы здесь у себя дома, — прибавил он, указывая ей на скамью, укрытую в тени разросшейся виноградной лозы.
— У меня нет другого дома, кроме храма Господня, — солгала Мери, надеясь тем самым доставить удовольствие Больдони.
Легонько провела пальчиком по краю выреза платья, как когда-то при ней проделывала Эмма, и тихонько застонала:
— Я больше не могла оставаться там взаперти, я изнемогала от зноя.
— Ну так идите же сюда, ангел мой, — прошептал Больдони, властно взяв ее за дразнившую его руку.
Он отвел гостью к фонтану, зачерпнул в пригоршню воды и стал ронять, каплю за каплей, между ее грудей, до тех пор пока ткань платья не промокла насквозь, а Мери не начала дрожать.
— Сударь, — с видом жалобным и виноватым взмолилась она, — что подумает мать-настоятельница, если я вернусь такая промокшая?
— Уверяю вас, она ничего не узнает, — принялся нашептывать сластолюбец, обвивая ее талию.
Мери откинула голову назад, чувствуя, как губы Больдони вбирают прохладную воду с ее груди. С ее губ сорвался уже непритворный стон. Мать-настоятельница была права. Долго она без этого обходилась. Слишком долго. Больдони начал расшнуровывать ее корсаж.
— Об этом даже и не думайте, — притворно испуганно заговорила она, нарочно, чтобы его подразнить. — А вдруг кто-нибудь войдет?
— Да я только об этом и думаю, Мария. И еще о том удовольствии, которое этот «кто-нибудь» получит, глядя, как мы ласкаем друг друга.
Еще несколько минут — и вот она уже стоит в тени апельсиновых деревьев обнаженная по пояс, хмелея от ласк и стараясь отогнать упорно всплывающее перед мысленным взором лицо Никлауса. И убеждая себя: муж хотел бы, чтобы она жила, а не чахла и угасала, оплакивая его.
Больдони продолжал все с тем же чувственным пылом мять и целовать ее груди и теснить к фонтану, нетерпеливо пытаясь задрать ее юбки. Вскоре уже водяные брызги покрыли лицо и плечи Мери. И, присев на широкий бортик мраморной чаши фонтана, она, сладострастно изогнувшись, наконец отдалась ласкам венецианца.
Остаток дня она провела в ожидании — когда же поднявшийся к вечеру теплый ветер высушит ее платье послушницы, разложенное на камнях. Больдони завернул Мери в шелковую шаль, которая хоть и прикрывала самое главное, но выглядела на ней до крайности непристойно. Довольный тем, с каким вожделением и в то же время смущением поглядывают на его гостью слуги, хозяин дома показывал ей свое логово и разглагольствовал о том, что он, не имея ни малейшего намерения вступать в брак, очень рад испытывать такое влечение к ней, уже сочетавшейся с Господом.