Она не могла бы сказать, сколько времени все это продолжалось. Ей показалось — целую вечность. Когда в комнате стало тихо, она поняла, что одна здесь, все ее покинули, и заплакала. Образ истерзанного Никлауса настиг ее, словно удар кинжала в самое сердце. Она взвыла от стыда, смешанного с отчаянием.
Ее отвязали несколько долгих часов спустя, когда яд сам собой растворился, сгинул без следа. От чудовищного желания, овладевшего ею, осталось лишь воспоминание. Мери была совершенно измучена. Служанка, снявшая повязку с ее глаз, помогла ей добраться до кресла и одеться в монашеское платье.
— Вас проводят, — без малейшего сочувствия в голосе сообщила она.
Мери кивнула и, сломленная, побежденная, позволила себя увести.
Маркиз де Балетти был прав — она получила именно то, чего заслуживала.
9
На следующий день мать-настоятельница послала за ней. Мери поплелась следом за послушницей, тело и душа у нее болели, как будто ее избили или даже колесовали… нет, еще сильнее.
Всю долгую бессонную ночь она проплакала. Все накопившееся в ней страдание медленно покидало ее, а она ничего не могла поделать, только терпеть, отдаться на волю этого непрерывного потока, который временами начинал ее терзать невыносимыми видениями.
В том, что с ней случилось, не было никакого смысла. Она не понимала правил этой игры, ее законов. Если Балетти было известно ее имя, он не мог не знать и того, зачем она приехала в Венецию. И тогда к чему это все? Чтобы ее испытать? Всласть натешиться, унижая ее? Что ж, в этом он преуспел. Но это ничего не объясняло. Если бы маркиз, как она предполагала, хотел заполучить нефритовый «глаз» и ради этого объединился с Эммой, то вполне мог бы воспользоваться ее беспомощностью и потребовать открыть ему, где спрятана подвеска. Но он ни о чем таком не спросил.
Что касается Больдони, он, должно быть, понял, что она и маркиз испытывают друг к другу взаимный интерес. Если венецианец любит ее так сильно, как уверял, то не сумеет смириться с их дальнейшим сближением. Она не боялась потерять Больдони. Но ей не хотелось без всякой на то причины его обижать. И надо было обладать черной душой Эммы, чтобы пренебречь его чувствами. Она была обязана Джузеппе вновь обретенным вкусом к жизни. Может быть, она даже перестаралась, зашла слишком далеко. Но, как бы там ни было, он не заслуживал, чтобы в благодарность за все, что он для нее сделал, она ответила ему предательством. Должно быть, он в бешенстве сейчас и чувствует себя оскорбленным. А она чувствовала себя безоружной. Мери не раз вступала в сражение, не раз бросала вызов смерти, не испытывая настоящего страха. А то, что произошло вчера, повергло ее в ужас. Она ничего не понимала в любовных тонкостях, которые всю душу и тело ей переворачивали. Прежде она не знала этих мук, этих ран и этих осложнений. Со шпагой в руке она могла броситься на любого врага, она ничего не боялась. А здесь ее оружие было ни к чему. И познания, приобретенные в доме леди Рид, тоже оказались бесполезными. Она явилась сюда преследовать Эмму, воображая, будто обрела богатый опыт ведения интриг, жестокой мести. И что у нее осталось после этого вечера? Одно только ощущение, будто она лишилась всего. Совсем ничего не осталось. А тайна, окружавшая Балетти, сделалась еще более непроницаемой. Мери стала думать о сыне, о письме, присланном несколько дней тому назад в монастырь Пресвятой Девы Марии. Форбен сообщал, что полученные им распоряжения приближают его к Мери, поскольку ему поручено наблюдать за имперскими судами в водах Адриатики. И уверял, что Никлаус-младший на корабле совершенно счастлив. Они оба помогали ей жить.
Мери переступила порог покоев матери-настоятельницы с горькой улыбкой на губах. Она чувствовала себя не столько успокоившейся, сколько подавленной.
— Маркиз де Балетти потребовал, чтобы вас отослали из нашей обители, — без обиняков заявила мать-настоятельница, едва за Мери затворилась дверь.
Обстановка этой комнаты была настолько же строгой, насколько роскошно были убраны приемные. Голос настоятельницы звучал настолько же холодно, насколько ласковым было выражение ее лица. Все здесь — сплошные контрасты. Одна только видимость. Венеция напоминала морского змея, подстерегающего своих жертв и позволяющего им порезвиться на его брюхе, чтобы удобнее было их проглотить. Балетти — заклинатель змей, и только. Один из участников этого карнавального шествия теней.