Он бесновался. Никто не вправе безнаказанно играть им, Джузеппе Больдони! Балетти может сколько угодно хвастаться, будто обо всем осведомлен, Больдони найдет другие способы переправлять письма — так, чтобы их не перехватывали. Он решительным шагом направился к дому, поднялся по лестнице и, войдя в кабинет, склонился над письменным прибором. Когда он обмакнул перо в чернила, рука его дрожала.
— Эмма де Мортфонтен, — прошипел он, — сейчас ваш лакей объяснит вам, что он обо всем этом думает!
Остаток дня Мери провела за осмотром своего нового жилища. Она намеревалась потратить на это несколько минут, однако час летел за часом, а она этого даже не замечала. Дом был огромным, со множеством залов для приемов, музицирования, чтения. И везде — мебель редких пород дерева, дорогие вазы и безделушки, опаловое стекло, слоновая кость, сердолик, драгоценные камни, резной хрусталь. Целые стены завешаны полотнами знаменитых живописцев. Великолепно передано настроение, восхитительно выписаны подробности. Галантные сценки, венецианские пейзажи, натюрморты, портреты. Взгляд Мери переходил от одной картины к другой, привлеченный точными деталями батальных сцен или прекрасно переданной воздушностью тонкой ткани. Она не уставала удивляться. Стулья и диваны, часы и столы, письменные приборы, ларцы и шкафы — ни один предмет здесь не резал глаз. Никогда еще Мери не доводилось видеть такой роскоши, даже при дворе короля Якова. Все вместе выглядело настолько гармоничным и совершенным, что от одного только взгляда на это убранство охватывал покой. Повсюду веяло ароматами апельсиновой кожуры и мускуса, столь непохожими на обычный для всех прочих домов запах воска. Что же касается множества стоявших здесь книг, Мери не могла не заметить драгоценных переплетов, миниатюр и буквиц. Софокл и Аристотель соседствовали с Корнелем, Расином и Мольером, Рабле — с Эразмом, а Парацельс — с Шекспиром. Раскрытый на пюпитре анатомический атлас предлагал взгляду зрителя красочные таблицы с подробностями человеческого тела; мифологический бестиарий на другом — свои роскошные иллюстрации; а на страницах фолианта, покоящегося на третьем пюпитре, расцветали бутоны роз.
Уже позвонили к ужину, а она не все успела осмотреть даже на первом этаже.
— Мне показалось, многие из ваших статуэток — старинные, — сказала Мери, усевшись за стол. Весь день она не видела маркиза.
— Они и в самом деле очень старые, даже древние. Одни прибыли из Персии, другие — из Китая и прочих стран Азии. Для того чтобы изучить все сокровища этого дворца, вам понадобится не один день и даже не одна неделя. Моя семья собирала все это в течение двух столетий, и мне потребовалось бы по крайней мере столько же, чтобы налюбоваться и пресытиться ими.
Мери насмешливо улыбнулась:
— Для того чтобы достичь столь преклонного возраста, вам надо быть волшебником.
— Иные истины ускользают от людского понимания.
— Истина, сударь, заключается в том, что мы смертны, какая бы судьба ни была нам уготована, — заверила она Балетти, отгоняя от себя мысль о мэтре Дюма и его удивительном долголетии.
— Верьте в это, Мария. Пока что.
— Уж не скрываете ли вы бессмертие в той комнате, куда мне запрещен доступ? — спросила она.
— Возможно. А вы ее отыскали?
— Одну из дверей я открыть не смогла, думаю, это она и есть. Достаточно было бы любой из этих безделушек, чтобы сделать баснословно богатым любого вора. Ваше богатство кажется неисчислимым. Неужели вы прячете что-то еще более драгоценное?
Его взгляд стал печальным:
— Я не прячу от вас, душа моя, ценности. Я просто убрал подальше от вас единственный предмет, на который слишком опасно смотреть и к которому слишком опасно прикасаться.
— Будет вам! Вы храните эту тайну только для того, чтобы потчевать ею меня, — поддразнила Мери, надеясь, что он себя как-нибудь выдаст.
— Держитесь подальше от этой двери, Мария. Вскоре, надеюсь, я расскажу вам все, что знаю об этом. Сейчас еще не время.
— Мне не нравится терпеть танталовы муки, — заявила она, глядя прямо в его черные глаза.
— А я думаю, что нравится, иначе вы остались бы в монастыре и не перебрались бы сюда!
У Мери тотчас заполыхало в низу живота, и она пожалела о том, что попыталась спровоцировать маркиза.
10
Щеки господина Эннекена де Шармона, и без того испещренные красными прожилками, побагровели от негодования.