Она не солгала, хотя с тех пор, как открыла истинную суть Балетти, тот приводил ее в еще большее смятение, чем прежде, еще сильнее волновал. Каждый его взгляд обжигал ее, малейшее прикосновение превращало ее тело в пылающий костер. И все же она не смела его провоцировать. Она знала, что ей достаточно заговорить, но что могла она ему сказать? «Я понапрасну подозревала вас в том, что вы — убийца. В том, что вы руководили убийством моих родных, что были союзником злейшего моего врага. Я ненавидела вас и осталась рядом с вами лишь для того, чтобы за себя отомстить». Сказать так? Ей недоставало мужества. Ей не хотелось его разочаровывать, и еще того меньше — ранить.
Балетти действительно не таков, как другие. Он заслуживает уважения и доверия. Ждать, должно быть, единственное средство, оставшееся в распоряжении Мери, которое способно выразить ее благодарность маркизу за то, что он такой, какой есть. Она вспомнила давний разговор, состоявшийся в Дувре между ней и Эммой. Мери тогда негодовала при мысли о том, что люди заботятся только о собственной выгоде, она была уверена, что существует хотя бы один человек, отличающийся от всех прочих, человек, для которого деньги и власть не имеют ни малейшей привлекательности. Эмма над ней насмехалась, убеждала ее в том, что такой человек, если он и существует, либо безумный, либо умственно отсталый. Балетти не был ни тем, ни другим. Может быть, потому, что обладал чем-то настолько грандиозным, что и представить себе невозможно.
Мери отдавала ему все большую часть себя самой, признавая эту телесную зависимость, которую он у нее создавал тем, что поддерживал неудовлетворенность. Словно почувствовав это, маркиз, пользуясь последними всполохами карнавала, ночь за ночью водил ее — как и сам он, в маскарадном костюме и маске, — в самые знаменитые и роскошные казино. Каждый раз все происходило совершенно одинаково. Они потихоньку входили и скрывались за сквозной ширмой, служившей им еще одной маской. Балетти помещался за спиной у Мери и требовал, чтобы она замерла и не шевелилась — не хотел, чтобы кто-нибудь заметил их присутствие. Мери чувствовала, как все внутри у нее начинает пылать только оттого, что она смотрит на чужие любовные игры, происходящие у нее перед глазами, сердце ее отчаянно колотилось от его близости, от того, что он охвачен таким же желанием, как и она сама, — она явственно это ощущала.
— Запоминай, — шептал он. — Запоминай, чтобы лучше позабыть.
Он не прикасался к ней. Когда любовная горячка начинала спадать, они возвращались во дворец. Мери к тому времени доходила до исступления. Но Балетти расставался с ней у дверей ее спальни, на прощанье лишь посоветовав молиться об отпущении грехов. И Мери, покорная правилам его игры, засыпала, полная желания любить.
— Мне не нравится господин Эннекен де Шармон, — заявила Мери.
— Да что вы, право, — насмешливо отозвался Балетти, — он ничем не хуже других.
— Но зачем вы принимаете его приглашения, когда вот именно что к другим пошли бы куда охотнее? Вы ведь каждый день получаете десятки приглашений, маркиз.
— Это верно, Мария, — согласился он, снимая с вешалки длинную накидку, отороченную горностаем, и закутывая ей плечи.
Они собирались в гости к послу. И это было уже третье принятое ими приглашение на одной только неделе.
— Что вас туда так тянет, маркиз? — продолжала допытываться Мери.
— А если я вам отвечу, что это дает мне возможность за ним следить, вас это успокоит?
— Вы подозреваете, что он в чем-то таком замешан?
— Да. И Больдони тоже.
— Вы из-за этого разлучили меня с Джузеппе?
— Отчасти, — признался Балетти, потянувшись за тростью с серебряным набалдашником. — Но есть и другая причина.
— И какая же? — спросила Мери, у которой сердце готово было выскочить из груди.
Балетти подошел к ней вплотную, с беспредельной нежностью взял ее руку и, как любил делать и часто делал, коснулся губами запястья, там, где под кожей виднелись голубые жилки. И, как всегда, Мери задрожала с головы до пят.
— Чуть позже, — пообещал он. — Время придет. Доверьтесь мне.
Она кивнула, хотя у нее, казалось, больше не оставалось сил ждать и терпеть. И все же она вместе с тем и наслаждалась этим ожиданием, словно блаженно и мучительно недоступным лакомством.
Часом позже они сидели в курительной комнате в доме посла Франции среди патрициев и их жен.