Арлекинских нарядов оказалось такое множество, что Мери уже не могла этого выдержать. Балетти не придет. Он над ней посмеялся. Ни один нормальный человек не может подвергнуть другого такой пытке. С этой минуты она утратила к маркизу всякое доверие. Форбен конечно же был прав, и неважно, что там она видела и слышала. Все кончено. Ее охватил злобный и спасительный порыв мести, утишивший боль. Мери хорошо знала это чувство, всегда приходившее ей на помощь, и не боялась его. Во всяком случае, оно куда менее опасно, чем ее покорность, внезапно сделавшаяся ей отвратительной.
Лестница, рядом с которой она оказалась, вела на верхний этаж. Подхватив юбки, Мери, задыхаясь, устремилась вверх по ступенькам. Она решила покинуть Венецию, отправиться к Форбену и настигнуть Эмму в Дувре, как, собственно говоря, следовало поступить уже давным-давно.
Заметив пустой будуар, едва освещенный одной-единственной свечкой, Мери проскользнула туда и, встав у закрытого ставнями окна, попыталась успокоиться. И тут чья-то рука схватила ее запястье, завела руку за спину. Мери невольно застонала, маска упала на ковер.
— Залезай в кресло и встань на колени, — требовательно выдохнул ей в ухо маркиз.
Она и не слышала, как он вошел.
— Я ненавижу вас, — простонала она, исполнив, однако, приказание.
— А я люблю тебя, Мери. Люблю, как никогда не любил.
Приподняв ее юбки, он закинул их ей на плечи и овладел ею с мучительной неспешностью, заставившей ее сначала всхлипнуть, потом закричать в голос. Снова и снова. Дьявол победил.
Она ему принадлежала.
13
Клемент Корк вошел в кабинет господина Эннекена де Шармона, куда его провели, с тем же неприятным чувством, что и всегда. Посол стоял лицом к окну, выходившему в сад.
— Вы хотели меня видеть, — с притворной угодливостью произнес Корк.
Посол нехотя оторвался от созерцания мальчишек-рабов, резвившихся в саду, и повернулся к нему. Господин Эннекен де Шармон показался Корку подавленным и измученным. На руках посол держал щенка, которого равнодушно поглаживал.
— У нас неприятности, — отрывисто бросил он. — Большие неприятности, из которых надо как-то выпутываться.
— Я здесь именно для этого, сударь, — заверил его Корк.
— Форбен пожаловался французскому королю и дожу. Начато расследование — здесь, в Венеции. И на этот раз я уже ничем не могу управлять.
— Вы хотите, чтобы я свернул все дела?
— Нет, не хочу — проворчал посол. — Я не хочу, чтобы мне мешали забавляться, не хочу, чтобы мне мешали получать удовольствие, не хочу, чтобы мне досаждали, и не хочу, чтобы меня судили!
— Так чего же вы хотите, в таком случае?
— Хочу смерти шевалье де Форбена! — взорвался посол, топнув ногой.
Если бы он не был настроен так решительно, Корк посмеялся бы, глядя на то, как трясется и подпрыгивает эта заплывшая жиром бесформенная туша, стискивая щенка, который, отчаянно тявкая, безуспешно пытался высвободиться.
— Только и всего? — пожал он плечами, опускаясь в кресло. — И как вы намерены взяться за дело? Хочу вам напомнить, что до Форбена нелегко добраться.
— Хитростью, — проскрежетал Эннекен де Шармон, разжав руки и отпустив шенка, который в конце концов его тяпнул. — Только хитростью можно его погубить.
Он ухмыльнулся, приблизился к Корку и, схватив за ворот, рывком поднял на ноги. Затем, глядя ему в лицо вытаращенными глазами и обдавая несвежим дыханием, рассказал, что он придумал.
— Так вот, слух этот должны распространять сами имперцы, — пересказывал Корк услышанное маркизу де Балетти, к которому прибежал сразу после того, как посол его спровадил.
Балетти с досадой потирал рукой подбородок. Хорошо хоть, Мери при этом не присутствует, подумал он. Несмотря на то что Корк проникал к нему через подземный ход, который начинался в его кабинете, а другим концом выходил на поверхность в монастыре, ему все же не хотелось ее во все это вмешивать. Мери изменилась. Она сделалась кроткой и нежной, и он чувствовал, как она понемногу успокаивается и начинает искать его общества. Он не солгал, когда сказал, что любит ее. Желая ее приручить, он и сам попался в собственные силки. И лучшим способом доказать ей свою искренность счел именно этот: дать ей все, и даже более того. Дать ей наслаждение, которого она требовала в его объятиях, сохранить молчание, на которое она рассчитывала, а вскоре и открыть ей главную свою тайну, в которую никто, даже Эмма де Мортфонтен, по-настоящему не проник. Закрыв глаза, маркиз отогнал омрачавшее его мысли видение и постарался сосредоточиться на том, что сообщил ему Корк.