— А еще что-нибудь ты помнишь?
Мери покачала головой, но, увидев, как напряглись ее черты, он понял, что она его обманывает. И не мог больше этого стерпеть.
— Посмотри на меня, Мери Рид.
Она повиновалась, растерявшись от тона его голоса.
Порывшись в кармане, он вытащил оттуда нефритовый «глаз» и приблизил подвеску к ее лицу.
— Стало быть, ты знаешь, — спокойно сказала она.
— Нет, Мери. Я ничего не знаю. И для меня это молчание, эти невыносимые предположения — настоящая пытка. Для меня это мучительно, потому что я люблю тебя, а вот ты меня никогда не полюбишь.
Она не ответила. Перед ней вставали смутно запомнившиеся картины. Этот человек, с воем упавший на колени. Распятый Никлаус. Энн. Эмма. Она чувствовала себя слишком усталой для того, чтобы рассказывать.
— Кто такой Никлаус, Мери? Отец твоего сына, которого ты оставила с Форбеном? Ты в самом деле убила Эмму ради того, чтобы забрать у нее нефритовый «глаз»? Откуда тебе известно имя, которое знал один только мой приемный отец? Что я тебе такого сделал, Мери, чтобы ты меня возненавидела? Может быть, ты искала только сокровища? Если это так, можешь забрать все. Даже этот череп, который я отказался отдать Эмме. Все, что хочешь, если этого будет достаточно, чтобы ты нарушила молчание и вновь обрела покой.
Мери посмотрела на него. Он весь был — сплошная мука, и ее это тронуло. Приподняв руку, которая все еще казалась ей непомерно тяжелой, Мери нежно погладила его заросшее щетиной лицо, складку, залегшую между густыми бровями. Ей вдруг тоже стало больно.
— Ничего, — прошептала она. — Ничего плохого ты мне не сделал, маркиз. Теперь я это знаю.
— Как ты можешь быть в этом уверена, ты ведь так долго сомневалась?
— Никлаус был моим мужем, — сказала она, уже безмерно утомленная. — Эмма его убила. Я думала, что ты — ее сообщник. Это из-за нее я приехала в Венецию, я за ней охотилась.
— Почему она его убила? Из-за того, что ты украла у нее нефритовый «глаз»? — Хоть и понимая, что Мери держится из последних сил, он все же, как последний эгоист, не мог удержаться от расспросов, не мог больше довольствоваться обрывками сведений.
— Я не крала его у Эммы. Существуют два таких «глаза». Со своим я никогда не расставалась. Именно за ним она ко мне и приходила.
Из-под опущенных ресниц блеснула слеза. Сломленная болезнью Мери больше не могла отрицать то, в чем так долго не признавалась.
— Я устала, маркиз. Я так устала, — еле слышным голосом умоляюще произнесла она. — Потом. Не сейчас. Потом, потом, — шепотом твердила она, проваливаясь в сон.
Балетти не настаивал. Ему не составило труда припомнить, как все было, восстановить в памяти разговор с Эммой де Мортфонтен. Вот здесь, на этом самом месте, в этой комнате. Он словно наяву слышал, как тогда попросил ее принести ему второй «глаз», добыть его любой ценой. Назначенной за кусок нефрита ценой оказалась смерть. И это он простодушно, ни о чем не подозревая, ее назначил. Во рту появился сильный привкус желчи, и маркиз, пошатываясь, вышел из комнаты: его тошнило от отвращения к самому себе, и надо было куда-то это выплеснуть.
Вернулся он лишь несколько часов спустя. За это время он успел сходить в свою комнату, искупаться, побриться, переодеться во все чистое. Он хотел достойно поговорить с Мери, а не выпрашивать подачку, точно нищий. Он не хотел ее жалости. Не таким он считал себя человеком, чтобы уклоняться от ответственности. Он ничего от нее не утаит. И пусть она сделает все, что считает нужным для того, чтобы по-настоящему возродиться из порожденного им хаоса. Он потребовал принести еду, и объявил слугам, что Мери спасена, но карантин продлен еще на неделю.
И шагнул в комнату, окутанный пряным ароматом мясного бульона, которым собирался накормить Мери.
Ее взгляд был прикован к хрустальному черепу. Мери проснулась с ощущением, что кто-то пристально на нее смотрит. Но вместо глаз Балетти на нее уставились эти пустые мерцающие глазницы. Она села на постели, завернувшись в одеяло, поначалу удивленная, потом словно зачарованная.
Балетти опустил поднос на стол и придвинул его к Мери.
— Я подумал, что вы должны были проголодаться, — сказал он, возвращаясь к отстраненно-вежливому тону, которого неизменно придерживался раньше, за исключением минут близости.
— Что это такое, маркиз? — спросила Мери, по-прежнему поглощенная созерцанием черепа.
— А разве вы не знаете?
Она наконец отвела взгляд от сияющего предмета и посмотрела на Балетти:
— Мы находимся в запретной комнате, и перед нами то самое, что вы в одном из своих писем к мэтру Дюма назвали хрустальным черепом. А больше я ничего не знаю. И не хочу больше ничего скрывать. Мне кажется, я люблю вас.