— Ты понапрасну тревожишься, Мери, — заявил Корнель. — Никлаус-младший похож на тебя, весь в тебя, и даже больше того. Доверься своему материнскому инстинкту.
Но в том-то и дело, что Мери опасалась, не утратила ли она этот материнский инстинкт, пока стремилась сделать себя неуязвимой. Об этом она никому не говорила. Но прекрасно понимала, что именно потому и оттягивает встречу, откладывает на потом в надежде, что материнский инстинкт проснется и Никлаус не заметит, что какая-то часть ее души от него отреклась, хотя сама она того не сознавала и по-настоящему не хотела. Та часть ее души, которая похоронила Бреду, потому что иначе ей было не выжить.
Баркарола оборвалась. Вошел Пьетро с сегодняшней почтой на подносе. Мери встала, чтобы забрать у него письма. Как всегда — полтора десятка приглашений на всякие светские увеселения.
— Принести вам чашку шоколада, мадам Мери? — любезно осведомился слуга.
— С удовольствием выпью, Пьетро.
Разве не говорили про этот напиток, что он прогоняет печали, смягчает тоску и досаду? Мери сейчас только это и требовалось.
— Вам тоже подать, хозяин?
Балетти кивнул и, положив на низкий столик скрипку и смычок, взял письма, которые протягивала ему Мери. Сама же она поспешно распечатала какой-то конверт, принялась читать — и тотчас побелела как мел.
— Форбен? — Маркиз, едва глянув на письма, что предназначались ему, отложил их в сторону.
Вместо ответа Мери стала читать вслух:
— «Мери, твоя записка меня огорчила. Неужели ты сомневаешься в моих чувствах? Похоже, да, если предпочитаешь видеть Никлауса в руках бандита, а не под моим покровительством. Похоже, моя нежность ничего не значит в твоих глазах, если ты, обратив их на другого, посмела так над ней поглумиться и лишить меня единственного счастья, какое у меня осталось. Неужели ты оказалась настолько неблагодарной, что таким способом даешь мне знать о моей отставке? Конечно, я совершил ошибку, ошибку непростительную и нестерпимую, не сумел спрятать Никлауса в безопасном месте, но Корк, которому ты его доверяешь, что бы он там ни говорил и как бы ни хвалился, повинен в том, что случилось, куда больше, чем я. Если бы не его вмешательство, Никлаус-младший и Корнель остались бы со мной. Ты вольна доверять этому человеку, если считаешь, что он лучше меня, вольна и любить другого. Я уже однажды тебя потерял. Я и теперь это переживу. Но я не позволю, чтобы Никлаус сделался заложником их закона. Я не позволю, чтобы мальчика, которого я по твоему желанию два года воспитывал, развратили в пиратском логове. Не знаю, какие у тебя виды на маркиза, но прежде у тебя была честь, Мери Рид…»
У Мери сорвался голос, но она все-таки заставила себя продолжить:
— «Да, прежде у тебя была честь. И я надеюсь, что у тебя осталось ее достаточно для того, чтобы свершить правосудие, которого жаждала твоя рука. Я надеюсь, что эти люди не погубили тебя до такой степени, чтобы ты забыла Эмму и все то зло, какое она тебе причинила и еще рано или поздно причинит. Когда я превращусь для тебя всего лишь в воспоминание, я и тогда не перестану быть твоим другом. Таким же, какого ты нашла, приехав ко мне после Бреды. Другом, который потерял бы тебя, если бы отдал этим людям. Если ты им так дорога, как тебе хочется думать, они прислушаются к моему голосу. Если это люди честные и искренние, они ко мне присоединятся. И я соглашусь держаться от них в стороне до тех пор, пока ты сама не придешь ко мне, одна и свободная, чтобы освободить меня от данной тебе клятвы заботиться о Никлаусе-младшем в твое отсутствие. Я требую, чтобы до тех пор твой сын оставался на борту «Жемчужины» только под моей защитой. И пусть Корк сам приведет мне Никлауса, я хочу услышать из его собственных уст доказательства его невиновности. Если же он откажется, я буду думать, что тебя принуждают так поступать и Никлауса тоже. И тогда, даже если мне придется ради этого объединиться с имперцами и стереть с лица земли все венецианские острова, они от меня не уйдут — ни он, ни его пираты. И ни один король, Мери Рид, мне не сможет помешать это сделать. Ни один король!» — выдохнула она напоследок и умолкла.