— Похоже, Клод де Форбен любит тебя не меньше, чем я, — с сожалением отметил Балетти.
Мери кивнула: корсар только что дал ей самое лучшее доказательство этого, какое только возможно.
— И что мы будем делать? — спросила она, помолчав.
— Сделаем так, как хочет он. Никлаусу будет куда лучше на «Жемчужине», чем на Пантеллерии. Если мальчик и впрямь так любит открытое море, как уверяет Корнель, то, должно быть, уже скучает на суше.
— Рано или поздно мне все-таки придется забрать у Форбена моего сына обратно, — заметила Мери.
Балетти встал и обнял ее:
— Ты это сделаешь, Мери Рид, когда придет время, и он поймет. А сегодня я вполне понимаю Клода де Форбена. Должно быть, я действовал бы точно так же, как он, если бы боялся за тебя.
— А если Корк откажется?
— У Корка нет для этого никаких оснований, с чего бы ему так поступать? Этим двоим давно пора встретиться лицом к лицу. И потом, Форбен пригодится мне для того, чтобы окончательно заставить замолчать Эннекена де Шармона. Что касается Эммы, насчет нее не беспокойся, мои люди наблюдают за ее домом в Венеции. Если она там появится, мне об этом станет известно в ближайшие несколько минут. Рядом со мной тебе ничто не угрожает. Давай уладим это, любовь моя. И потом ты будешь в полной безопасности.
— Ты прав, — согласилась она, пристраивая голову ему на плечо. — Но Корнеля эта сделка выведет из себя.
— Ничего, он быстро успокоится. Нам придется так поступить. Я ни с кем не стану делить тебя, — прибавил он, нежно склонившись к ее губам.
Она отдалась его ласке, одновременно недоумевая: что же в ней, Мери Рид, такого особенного, чтобы мужчины так ее любили? Как бы там ни было, а сегодняшнюю дилемму она благодаря этому разрешила. Таким счастливым, как на «Жемчужине», Никлаус-младший не будет нигде. А это, по сути дела, самое главное.
17
— Привет, капитан! — радостно закричал Никлаус-младший, едва соскочив с веревочной лестницы.
«Жемчужина» стояла на якоре вблизи Мальты, где Корк назначил свидание Форбену — вопреки желанию Корнеля, который с тех пор так и продолжал кипеть от негодования.
Форбен не позволил своей радости выплеснуться наружу, но почувствовал себя счастливым, когда увидел, как мальчик несется к юту, здороваясь на бегу с матросами. За ним гордо, но без высокомерия, с легкой улыбкой на губах, следовал Корк, и у Форбена зачесались кулаки. Он не стал раздумывать, с чего бы это.
Никлаус-младший остановился перед ним и снова поздоровался — на этот раз по всем правилам.
— Марсовый Никлаус Ольгерсен-младший вернулся на борт, капитан.
В глазах мальчика звезд сияло не меньше, чем на небе августовской ночью.
— Долго же пришлось тебя ждать, мальчик мой, — с притворной суровостью проворчал Форбен. — Из-за того что пришлось мне без тебя обходиться, вино просто в рот взять нельзя.
Если б он не стоял сейчас в окружении своих офицеров и в нескольких шагах от Корка, так и стиснул бы мальца в объятиях.
— Добрый день, капитан, — поздоровался в свою очередь Корк, встав перед ним.
— Увидимся позже, Никлаус, — полуобернулся к юнге Форбен, — мне надо уладить одно дело.
— Слушаюсь, капитан. До свидания, Клемент, — сказал мальчик, и снова у Форбена заныли костяшки пальцев.
А вот Корк не стал сдерживаться — поддался порыву и присел пониже перед мальчиком, чтобы тот мог звонко чмокнуть его.
— Корк, у меня мало времени, я не могу целый день с вами прохлаждаться, — недовольно сказал Форбен.
Клемент отпустил Никлауса, подождал, пока тот отойдет, и лишь после этого ответил:
— Вот и хорошо, по крайней мере, я точно знаю, что я — не ваш пленник.
Форбен не принял его тона:
— В мою каюту, капитан Корк.
— Слушаюсь, — отозвался Корк, поклонившись, и последовал за ним.
Разговор между ними продолжался около двух часов, и под конец Форбену пришлось признать, что он недооценивал Клемента Корка. Если тот и смотрел гордо, то к гордости в его взгляде примешивалось куда больше восхищения и почтительности, чем он мог предположить. Корк держался нисколько не вызывающе, смиренно и искренне признался и в своих разбойничьих подвигах, и даже в том, что вступил в сделку с послом, намереваясь того погубить. О Балетти он говорил уверенно и горячо, на вопросы отвечал без уклончивости, смотрел прямо. Один только раз Клемент Корк опустил глаза. Это произошло, когда он без лишних подробностей рассказывал о гибели друга. Форбен их и не требовал, лучше всякого другого понимая, чего стоил Корку этот рассказ.