Корк явился к Корнелю на следующий день около полудня — осунувшийся, с измученными глазами.
— Наконец-то! — такими словами встретил его Корнель, истерзанный душевной болью и нетерпением. — Я уже извелся от ожидания. Мери бросили в тюрьму и будут судить!
— Знаю. В городе только об этом и говорят. Огонь дошел до военного порта. Пожар с таким трудом погасили…
— Надо действовать! И быстро!
— Балетти жив.
Корнель замер. Только сейчас, услышав эту новость, он наконец заметил, в каком виде одежда Клемента, и ощутил зловоние, которое от нее исходило. Корк, довольный тем, что ему все-таки удалось привлечь внимание Корнеля, между тем продолжал:
— Вернее было бы сказать, что он находится между жизнью и смертью — сильно обгорел, обе ноги прострелены, и он все еще без сознания.
— Ты нашел его в подземелье?
— Не знаю, как он мог в таком состоянии попасть в подземный ход, — растерянно покачал головой Корк. — Он не должен был там оказаться. Монахи, которым я поручил о нем заботиться, ничего не понимают.
— Ты думаешь о его предполагаемом бессмертии? — спросил Корнель, на этот раз — без малейшей насмешки.
— Я вообще ни о чем не думаю. Я рассказываю, как обстоит дело, и это все.
— Что ты собираешься делать теперь?
— То, что он хотел бы, чтобы я сделал. То, чего ждешь от меня и ты. Спасти Мери.
Корнель только вздохнул:
— Эту тюрьму охраняют лучше, чем Бастилию. Не знаю, как ее оттуда вызволить, я всю ночь ломал над этим голову.
— Форбен.
— Что — Форбен? Он же не способен творить чудеса! — возразил Корнель.
— Чудеса, конечно, он творить не может, а отвлечь внимание — вполне. Я отыщу «Галатею», где бы она сейчас ни была. А ты тем временем потихоньку, в разных местах, вербуй надежных людей. Наемники Эммы снова приготовились действовать, они догадываются о наших планах и не сомневаются в том, что мы выберемся из укрытия. Мы можем рассчитывать только на внезапность, иначе у нас ничего не получится.
— А зачем нам отвлекающие маневры, если мы все равно не сможем прорваться в тюрьму?
— Положись на меня, Корнель, — сжав его плечи, ответил Клемент. — Я знаю, как много Мери для тебя значит. Тюрьма Вздохов не так уж неприступна. Достаточно подойти к ней с той стороны, где никто нас не ждет. Встретимся здесь через три дня. А до тех пор молись о том, чтобы ее не судили на скорую руку, дабы успокоить венецианцев. Помолись и за него, если у тебя осталась хоть капля веры.
Корнель кивнул. Конечно, Балетти был его соперником, но того, что случилось, он не заслужил.
Мери потеряла счет времени. Она засыпала, просыпалась и снова засыпала. Порой ее пронизывала боль, порой она впадала в отчаяние, но потом справлялась с собой, обуздывала и боль и отчаяние непреклонной силой гордости. Она пристально смотрела на дверь в стене напротив, не видя ее. В камере стояла непроглядная темень. Холод и мрак — когда вся Венеция изнывала от жары.
Сырость камня, окруженного лагуной, в конце концов добралась до нее, пропитав через юбки сначала ягодицы, потом поясницу, вот уже и все тело застыло, скованное холодом, и Мери охватила ледяная дрожь. Услышав глухие удары в деревянную дверь, она, так и сидевшая неподвижно с той минуты, как ее сюда втолкнули, с трудом подняла отяжелевшую голову.
— Каша! — проорал сторож, отодвигая узкую планку в двери.
В отверстие проник слабый луч света, а следом за ним — рука с глиняной плошкой, наполненной каким-то вонючим месивом. Мери не дала себе труда отлепиться от стены ради того, чтобы взять еду. Устав ждать, сторож перевернул миску. Каша шлепнулась на пол. Мери отвернулась. Ей не хотелось ни есть, ни пить. Только ждать. Ждать Эмму. Бросить ей вызов и умереть. Как можно скорее.